Герольд Бельгер. Личность и время — Жанна Ескуатова

В ту пору, когда на холмах и склонах оврагов уже появлялись первые подснежники, Каменный брод только-только начинал освобождаться от ледяного панциря, подобно могучему батыру, очнувшемуся от чар, и сбрасывающему оковы цепей. Толстый лед трогался поначалу единым монолитом, скрипя и издавая громкий стон, затем раскалывался, дробился на сотни глыб, сшибающих друг друга в круговороте бурных вод Есиля. Возбужденная детвора, стоя на берегу восхищенно восклицала: “Смотри: пошла, пошла-а…”, глядя на это великолепное зрелище, Г ерольд Бельгер так описывает эти минуты: “Для нас, аульных мальчишек, не было более величественного и поразительного зрелища. Промокшие, продрогшие мы подолгу стояли у кручи и зачарованно следили за грандиозным побоищем, разыгравшимся внизу, у Каменного брода”.

С языческим благоговением перед природой, мальчик чутко вслушивался в неслышный, но могучий, первобытный голос стихий. От них он черпал бурную отвагу, в грохоте Есиля ему слышалось: “Видишь, какой я сильный, неукротимый! -будто говорил он. — Для меня нет никаких преград. Будь и ты смелым, отважным. Дерзай! Стряхни с себя лень, сонную одурь. Не унывай, не робей, никогда не теряй надежды. Не страшись ни бед, ни горестей. Иди прямо, смотри вперед, не сворачивай, не ищи мелкого и тихого брода! И потому гордость, и чувство собственного достоинства, быть может, где-то граничащая мальчишеским максимализмом, была присуща ему уже в те годы.

При взгляде на этого хрупкого мальчика, отличавшегося от своих аульных сверстников, вряд ли кто-то мог сказать, что в душе его уже дали ростки семена решимости и неприятия несправедливости.

Постигая с годами нравы жителей аула, уклад их жизни, Герольд становится свидетелем людских горестей. Он видит “черные бумаги” — похоронки, палыми листьями лежащие в сундуках, на фоне военного полуголодного детства все это навсегда врежется в памяти писателя. Ранней весной, когда иссякали запасы пшеницы в домах, дети отправлялись на колхозное поле искать вмерзшие в заиндевелую землю прошлогодние колоски. Собрать горсть, а то и две пшеницы считалось неслыханным счастьем. Добычу матери жарили на сливочном масле, или делали из нее пшеничную лепешку. В годы скудного урожая, когда львиную долю собранного хлеба отправляли на фронт, следуя призыву: “Все для фронта, все для победы!”, эти нехитрые лакомства были для детей неслыханной роскошью. Но с полей чаще всего возвращались ни с чем — детей настигал экспансивный бригадир Садвакас, отбирал “жалкую добычу — промерзшие колосья, отвозил отнятое в колхозный амбар ”. Уволенный из рядов армии за ранение фронтовик Садвакас нерастраченную энергию направил на работу в тылу, посадил старух за прялки, остальных выгнал в поле. Сам он неустанно трудился на пашне, на жатве. Бригадира боялись все: “женщины и даже седобородые старики трепетали перед ним. Был Садвакас свиреп и, редко говорил по-человечески, кричал хриплым низким басом. Глаза его при этом наливались кровью, брови лезли на лоб, усы жестко топорщились. Он не щадил никого, ни людей, ни скот, с раннего утра до поздней ночи мотался на кургузой гнедухе по бригадам, по полям, по ферме, по аулу, по стану и без умолку хрипел: “Давай! Давай!”. И так мудрено заковыристо ругался, что даже гнедуха под ним стыдливо прижимала уши».

С годами юная душа Герольда постигала в сравнении разницу между Добром и Злом. Он подолгу наблюдает, изучая грани характеров окружающих людей, подмечает их черты. Мальчик рос и взрослел, в первую очередь, учась у самой жизни.

ГЛАВА III

СТАНОВЛЕНИЕ ХАРАКТЕРА

Осенью 1944 года на семейном совете было решено отдать Герольда в казахскую школу, сразу во второй класс. Отправлять сына в единственную русскую школу в райцентре Марьевка, до которой было двадцать пять километров, не имело смысла — на такое расстояние спецкомендатура своих “подопечных” не отпускала. К тому же казахский язык маленький Герольд знал прилично, и Карл Фридрихович, поощряя сына, часто говаривал: “Ничего, таблица умножения везде одинаковая. У всех народов дважды два -четыре. А знание других языков никогда не помеха”.

Единственная в районе средняя казахская школа, где учились дети из близлежащих аулов, пользовалась в области доброй славой. С первых дней учебы сын першыла снискал уважение среди преподавателей и сверстников за усидчивость, любознательность и прилежание. Дети военной поры занимались в скудно обставленных, едва обогреваемых классах, чтобы записать задание классу, куда входили пять человек: Г ерольд, его близкий друг Аскер Жуматаев и еще три мальчика, приходилось оттаивать пузырьки с заледеневшими чернилами на печи.

Поначалу произношение в казахском языке давалось Герольду с трудом, хотя словарный запас мальчик обогатился за эти годы, но старательный ученик преодолел этот недостаток, заучивая наизусть стихи Жамбыла и Абая.

Уже в эту пору второклассник Герольд начинает вести дневник. Первые записи в школьной тетрадке поначалу представляли собой разрозненные факты из жизни аула, эта привычка вести ежедневный отчет дел, фиксация событий, деталей укоренится на всю жизнь. Любовь к чтению, созерцательное отношение к миру, жадность в постижении характеров окружающих людей, их линий судеб — все это понемногу содействовало тому, желание стать литератором в сознании мальчика уже обретало неясные формы. Впервые это желание выразилось на словах, когда Герольд со сверстниками предприняли первое весеннее купание. В краях Северного Казахстана летняя погода устанавливается лишь к концу мая, сразу к моменту окончания занятий в школе. И ребятня, вольная как ветер, могла ознаменовать конец школьных будней первым традиционным купанием в водоеме, полном талой воды.

Купальный сезон неизменно открывали Герольд, и его постоянные спутники: Аскер, Коккоз и Темеш. Пробежав по традиции по жаре расстояние от аула до водоема, они с разбегу окунулись в еще стылую воду. Они блаженно плескались в воде и незаметно завели разговор о том, чему каждый из них посвятит себя в будущем. Кто-то изъявил желание стать аулнаем — председателем аулсовета, кто-то директором школы, кто-то баскармой — председателем колхоза. Когда же взоры обратились на молчавшего до сих пор Герольда, он произнес: “Я стану писателем”. Желание Герольда показалось сверстникам странным, никто из них доселе и не задумывался о подобном. Однако свое твердое намерение мальчик отстаивал с поистине детским упорством. Позже, в пятом классе, одноклассник и скептик Шаях-мет, услышав о намерении “немые бала” стать писателем, шутя, воскликнул: “Сен жазушы болсаң, мүрнымды кесіп беремін!” — “Если станешь писателем, то я отрежу себе нос!”. Много лет спустя, в начале 80-ых годов, когда Герольд Карлович уже стал именитым писателем, в гости к Бельгерам приедет друг детства задира Шаяхмет. После чудесного вечера воспоминаний за гостеприимным дастар-ханом, Шаяхмет скажет:

— Керей, я ведь не все твои книги прочел, в ауле их не найдешь, может, перед сном просмотрю?

Утром друг, всю ночь напролет читавший произведения писателя, весело признается:

— Ну, Керей, ты настоящий писатель, вот тебе мой нос, режь!

Это будет в грядущем, а пока Герольд Бельгер обретает знания. С годами мечта стать писателем, постепенно овладевая помыслами, стала обретать реальные очертания, приходит понимание — одной мечты мало, здесь необходим неустанный, кропотливый труд, и ничто в этом мире не дается легко, даже учеба в местной аульной школе.

Зимой буран бушевал ночи напролет, укрывая дома снежным куполом. Плотный покров убаюкивал и заглушал все внешние звуки, приглашая спать сладким сном. По утрам Герольд, как и вся аульная детвора, выбирался наружу через крышу сарая и шел по трескучему морозу в школу. Учиться было увлекательно. Полное неожиданностей погружение в неизведанный мир литературы и многого другого манило загадкой и вечным поиском. Немецкий мальчик играючи постигает грамматику казахского языка и влюбляется в мир казахской словесности, во многом благодаря преподавателю казахского языка Муслиме Садыковой, доносившей свой предмет словно поэзию. Герольду Бельгеру повезло с наставниками, учитель казахской литературы в старших классах Жилгельды Муканов и Мария Петровна Егорова — преподаватель русского языка и литературы, были, по признанию Г ерольда Бельгера: “педагогами — энтузиастами сегодняшней реформенной формации. Работу в аульной школе они понимали как высокую миссию.

“Горячий пропагандист казахской литературы” — Жилгельды Муканов и его соратник — поэт Г алым Малдыбаев, чьи произведения заучивались школьниками наизусть, пробудили в юных душах жажду к сочинительству стихов. Увлекся поэзией и Герольд Бельгер, он также: “писал свои неумелые вирши на казахском языке, которым овладел удивительно легко и быстро”.

Энергичный мугалим Жилгельды выделялся среди иных преподавателей школы. Его деятельный ум пребывал в неустанном поиске путей к сознанию учеников, главной целью талантливого педагога являлось — привить любовь казахской литературе, к коей он сам испытывал искреннюю страсть. Не ограничиваясь занятиями, артистичный Жилгельды Муканов, осуществлял постановку произведений казахских классиков на школьной сцене. Особый успех вызвала трагедия “Абай”, в ней Жилгельды блистательно сыграл главную роль. “…это было событие!” — вспоминает Герольд Бельгер — “Со всех аулов по обе стороны Ишима съехались зрители, и стар и млад, переживали душевную драму великого поэта, впитывали в себя каждое слово его жгучих монологов, восхищались ауэзовским слогом”. С этого момента, юноши зачитывались Ауэзовым, с упоением декламируют на школьных вечерах величественный эпилог романа “Путь Абая”. Покоренный “магией поэтических слов” Ауэзова, юный Г ерольд с жадностью постигает прозу классика, в коей чудились немецкому юноше “тайны неведомого сокровища”. Это явилось началом в долгом, длиною в жизнь, пути постижения вселенной Абай — Ауэзов.

Огромное влияние на немецкого мальчика оказала орыс мүғалім — русская учительница — Мария Петровна Егорова. Ее появление в ауле было неожиданным. Более подробно о трагической судьбе административно-ссыльной Марии Петровны Егоровой ученик Бельгер узнал позже: преподаватель Ленинградского педагогического института им. Герцена, Мария Петровна лишилась мужа — доцента философии, сосланного в КАРЛАГ, а вскоре и сама была сослана в Казахстан. Лишь сыновьям чудом удалось избежать участи своих родителей. Ссыльная М. П. Егорова долгое время работала телятницей. Эта сухощавая, сдержанная, бледная женщина, с печальными серыми глазами, почтенно называемая казахскими детьми — “Орыс апай”, или с казахской огласовкой “Мар Бедробна” совершила культурный переворот в ауле на берегу Ишима. Работая в две смены, она вечерами собирала детей в своем интернатовском закутке, читала им русских классиков, показывала картины. Из патефона, привезенного ею, лились звуки классической музыки, сопровождаемые лекциями Марии Петровны о творчестве и жизни композиторов — для полуголодных, неизбалованных обилием информации детей, эти вечера были духовным пиршеством. Инициатор костюмированных балов, драматических кружков, выставок и викторин, Мария Петровна “приобщала, как могла к культуре и духовности” аульных ребятишек.

Ученик Бельгер сначала поразил Марию Петровну своим казахским акцентом. Позже она отметила в немецком мальчугане любознательность и усидчивость и сумела привить ему навыки систематического чтения. С помощью Марии Петровны мальчик обогащает словарный запас русскими словами, узнает много интересного о творчестве русских, и зарубежных композиторов, писателей, художников. Полный благодарности, Г ерольд Бельгер напишет о своей наставнице: “этой тихой, необычайно скромной, внешне неприметной женщине удалось зажечь свечу добра, человечности, познания в душах многих аульных подростков. Мы все ей многим обязаны, сознаем это лишь с годами».

Жадный до знаний, неугомонный в свои десять лет сын “першыла” напротив внешне выглядел болезненно — сказывалось недоедание в военные годы, но энергии его могло хватить на троих, он был деятельным, ибо унаследовал от отца организованность и работоспособность, а от матери -неутомимость и дерзость. Рано поняв — писание “в стол” не даст реальных результатов, он с шестого класса начинает публиковать стихи и заметки в школьных стенных газетах, порой в областной газете “Ленин туы”. Первые материалы школьника Бельгера содержали сведения о жизни аула, мероприятиях в школе, хлебоуборочной страде. Первые публикации и случайные гонорары были целым событием для аульного корреспондента. Материалы нередко подписывались мальчиком: Г. Белгібаев, Гера Бельгер, что стало причиной одного забавного недоразумения. Работавший в “Ленин туы” юный Есет Жубанов — племянник академика Ахмета Жубанова, как-то прочитав стихи за подписью — Гера Бельгер, принял автора стихов за девушку. Заинтересовавшись личностью юной немецкой поэтессы, он приезжает в аул имени Ленина, дабы познакомиться с начинающей поэтессой. Расспросив недоумевающих аульчан, он нашел дом Бельгеров и, когда вместо ожидаемой девушки перед Есетом предстал худенький подросток, гость разочарованно протянул: “А я-то думал, что Гера — девушка!”.

Не только литература интересовала сына першыла. Непоседливый мальчик всегда восхищался мастерством степняков статно держаться в седле. Освоить искусство наездников Г ерольд решился на строптивом мерине. Эту лошадь не смог приручить даже неистовый бригадир Садвакас и поручил это нелегкое дело “першылу” Карлу Фридриховичу, за коим закрепилась репутация всемогущего доки, способного найти общий язык даже с животными. Однако ожесточенный тяжкой работой и побоями своенравный мерин, невзирая на заботу Карла Фридриховича, проявлял крутой нрав. Лошадь сбрасывала юного наездника. Мальчик получил травму ноги.

После получения травмы в 12-летнем возрасте мальчика начали беспокоить боли в ноге. Очевидно полуголодное детство военной поры, последовавшие сразу за этим воспаление легких, коклюш, общение с аульчанами, некоторые из которых болели туберкулезом, все это отразилось на здоровье Герольда Бельгера. Осмотрев сына, Карл Фридрихович пришел к выводу, что за свою многолетнюю фельдшерскую практику он не сталкивался ни с чем подобным. Подтвердить страшное подозрение на полиомиелит не представлялось возможным — нужен был осмотр узкого специалиста. Сыну же становилось все хуже, и как-то после занятий в школе, мальчик понял — без посторонней помощи подняться из — за парты он уже не сможет.

Обострение болезни пришлось на зиму. Положив на сани сына, Карл Фридрихович отправился в далекий путь до райцентра. Жестокий мороз сковал все Приишимье, путники уже на полпути поняли, что без остановки в теплом доме не обойтись. На окраине соседнего аула незнакомый суровый старик-казах приютил их и выделил теплую постель для больного мальчика. Этот древний обычай степняков привечать в любое время дня и ночи путников, растрогал двух сломленных несчастьем скитальцев.

Чтобы не привлекать ненужного внимания немецкой речью — немцы “считались не товарищами, и даже не гражданами, а исключительно, переселенцамw” — отец и сын заранее условились общаться друг с другом в райцентре на русском языке. Так и разговаривали: Карл Фридрихович с немецким акцентом, а Герольд с казахским. В больнице измученных путников ожидал сухой и безжалостный вердикт хирурга: “Коксит… острое воспаление туберкулезного процесса в тазобедренном суставе”. Болезнь носила затяжной хронический характер, она надолго останется в жизни писателя, напоминая о себе ужасными болями. Но в ту пору для подростка Г ерольда этот приговор значил лишение радости активного передвижения, невозможность посещать занятия, болезнь обострялась каждую весну и осень. В этот нелегкий период мальчику особенно помогло участие и понимание педагогов — Жилгельды Муканова, Марии Петровны, Газиза Абильмажинова, посещавших ученика на дому.

Вынужденный постельный режим скрашивало чтение: Герольд перечитал все книги из библиотек школы и сельсовета. Среди аульчан сын “першыла” обрел репутацию серьезного книгочея. Не лишенный юмора мальчик, дабы поддержать свое реноме, носил для пущей важности толстый том “Капитала” К. Маркса. Позже Г ерольд узнал, что нечто похожее происходило и с его знаменитым земляком-академиком Евнеем Букетовым. Он тоже в 12-13 лет носился по аулу с “Капиталом” Маркса под мышкой.

Испытание недугом проявило в мальчике черту — извлекать пользу из любой даже безвыходной ситуации, никогда не бездействовать, открывать для себя новые горизонты. Как-то в номере популярной газеты “Қазақстан пионері” обратил внимание на правила игры в шахматы. Он самостоятельно научился играть и обучил игре своих сверстников. Логика — вот чем покорили мальчика шахматы. Герольд всерьез увлекся теорией игры и уже в 8-9 классах становится чемпионом школы по шахматам. Вслед за ним игру полюбили остальные ребята. Обычно шахматные турниры между учениками интерната и Герольдом разворачивались ночами, когда лунный свет заливал квадратные поля и фигуры, делая их почти призрачными. Когда в 9-10 классах Герольд раздобыл ценные учебники: “Теория шахматной игры” Эм. Ласкера и “Эндшпиль” Рабиновича, он углубил познания в теории шахматной игры, особое предпочтение он отдавал закрытым дебютам — “Английское начало”, “Начало Сокольского”, “вариант Каталымова”, древнеиспанский гамбит Муцио.

Когда приходила пора ежегодных весенних экзаменов, наступало и обострение болезни. Карл Фридрихович на руках приносил мальчика в школу. Г ерольд неизменно сдавал экзамены на отлично, тем самым доказывая себе — слабость духа или тела не могут стать причиной для бегства от обязанностей. “Долг и обязанность прежде всего”, а также то, что “на мир следует смотреть открытыми глазами” — эти простые истины, внушенные отцом, впоследствии не раз будут девизом в жизни писателя. Подтачиваемый болезнью 12-летний мальчик все чаще задумывался о несправедливости, какую учинил над его семьей и сородичами режим. В этом впечатлительном возрасте, оброненные на благодатную почву его души зерна сомнения в ценностях существующей политики, начали давать свои первые всходы. Свидетель того, как отмечаются родители в комендатуре, мальчик понимал, — со вступлением в шестнадцатилетний возраст и ему предстоит это. Осознание несправедливости обретало со временем в душе ребенка бунтарские черты. Физический недуг стал мощным рычагом в активизации духовного процесса. Его потрясла увиденная в этот период кинокартина “Повесть о настоящем человеке”, о летчике Маресьеве, сумевшем прожить полнокровную жизнь без обеих ног. Воодушевленный, он напевал знаменитую в Поволжье “Песню болотных солдат”, страстно декламировал стихотворения С. Торайгырова — “Пусть ударит гром проклятья”: “Лағнат бүлты шатырлап, жай түсіп, неге қатпаймын…”.

Летом, когда занятия в школе заканчивались, он оставался один на один со своей болезнью и был вынужден подолгу пребывать в неподвижном состоянии. Усвоивший правило отца — “никогда не предаваться унынию” Герольд с удвоенной энергией занимался самообразованием, готовил себя к учебному году. Борьба с жалостью к самому себе велась каждый день, мальчик задавался вопросами поистине вселенского масштаба: “Как стать настоящим человеком?” — так становился, закалялся характер.

Слишком рано Герольд Бельгер понял, насколько важно сохранить себя как личность, даже терпя физические и духовные муки. Еще одним толчком к созреванию духа противоречия стало понимание своей принадлежности к клану отверженных: к административно — высланным, ссыльным — к людям-изгоям. Эту категорию несправедливо обиженных мальчик выделял особо. Пытливый ум ребенка отмечал мужество изгнанников, то насколько сумели эти люди сохранить свою индивидуальность и достоинство в условиях унижения и бесправия. Схожесть их положения с положением его семьи создавало чувство общности с этими людьми необычной судьбы, не по годам серьезный подросток проявлял редкую наблюдательность и тягу к ним. Когда в аул вернулся фронтовик по имени Сейфи, мальчик потянулся к этому молчаливому и угрюмому человеку. Казах Сейфи прекрасно говорил на немецком языке, был аккуратен и так непохож на остальных своим образом жизни и поведением. Аульчане относились к Сейфи настороженно, всячески избегали общения с ним. Клеймо предателя, данное Сейфи лишь потому, что он побывал в фашистском плену, сделало его чужим среди своих. Когда за Сейфи пришли “джигиты из НКВД”, аульчане по казахской традиции пришли проститься с соседом, уходящим в дальнюю дорогу. Пришел и Герольд, он отчетливо запомнил ту минуту: Я подошел к Сейфи, низко склонился, как это делали аксакалы, подал ему руку, стараясь не замечать насторожившихся стражников, но ни одного слова произнести не мог. Мне казалось, что Сейфи обрадовался моему порыву. Он стиснул мне руку, потрепал мой чуб, улыбнулся.

-Данке, Сары бала…Лееб воль…”

Люди, их судьба — это составляло предмет острого интереса юного Г ерольда. Он пристально изучает манеры, внешность окружающих. Как-то в медпункте появился нескладный, усталый незнакомец в сопровождении невзрачного эн-кавэдэшника. Герольд сразу отметил про себя обреченность во взгляде посетителя, странное слово “коллега” каким называл Карла Фридриховича незнакомец и оброненную им загадочную фразу: “Забирают в пятый раз…Устал…”. Но особо потрясли наблюдательного Герольда сказанные посетителем на крыльце, слова: “Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце”. Сказанные шепотом эти слова, исполненные величия и произнесенные так горестно и тихо, обрели в сознании ребенка трагический смысл: “Огромный мир простирался вокруг и солнце сияло ясное, но на душе у долговязого творилось то, что мне понять, постичь оказалось невозможно”.

Вскоре, от отца, вернувшегося из райцентра, Герольд узнает — незнакомец покончил жизнь самоубийством в КПЗ. Единственное что осталось от этого человека — переливающаяся красочная фраза: “Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце” и подаренная Герольду книга “Лже-Нерон” Лиона Фейхтвангера. Книга, показавшаяся мальчику слишком мудреной, открылась ему спустя годы. Уже студентом Герольд Бельгер поймет — произведение Фейхтвангера перекликалось с состоянием незнакомца, “бог весть, чем не угодившего всесильному режиму”. Этот след незнакомца еще четче проступит в судьбе писателя, когда десятилетия спустя, гостя у родителей в Ташкенте, Герольд Бельгер перелистывал томик стихов Константина Бальмонта. Знакомая строка ослепит сознание вспышкой: “Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце” и воскресит далекое детство, “обожжет душу” писателя, подумавшего о “превратности человеческих судеб, о том, что каждый, кто явился в этот мир, конечно же, достоин увидеть солнце, но —увы! — не всегда и не всем это суждено…”.

Когда окончилась Великая Отечественная война, Г ерольду шел одиннадцатый год. Весть о победе мигом облетела аул. сын “першыла” мчался по широким улицам с ватагой сверстников, по казахскому обычаю оглашая окрест радостными криками: “Суюнши!”. Празднуя победу, аульчане праздничной колонной, под предводительством однорукого военрука Абикея прошли по улицам И стар и млад пели народные песни. И даже прекрасная песня Ахан-сэри “Балқа-диша” на празднике победы звучала удивительно гармонично в исполнении импровизированного хора.

Казахский народ не переставал удивлять юного Герольда. Язык, песни, и даже умение степняков давать звучные имена своим детям — все это казалось своеобразным и необычным. Когда в 50-ых годах у Жилгельды Муканова родилась дочь, по случаю рождения ребенка устроили праздничное застолье — шилдехану. Под звуки домбры, песен, смех и шутки, отец новорожденной провозгласил, что даст девочке звучное и красивое имя — Бейнегүл — “Подобная цветку”. Имя было дополнением имен старших сыновей, коих звали Бейбіт (Мир) и Өмір (Жизнь). Имена детей, таким образом, сложили начальную строку прекрасного стихотворения: “Бейбіт өмір — Бейнегүл”, что означает -“Мирная жизнь подобная цветку”. Не менее красивое имя Альма, близкое и для немцев, и для казахов, дал Карл Фридрихович своему третьему ребенку, дочери, родившейся в 1947 году. Спокойная Альма сразу стала любимицей Герольда и всей семьи.

Семья фельдшера уже привыкла к жизни в ауле, но окончание войны пробудило в них надежду вернуться в родное Поволжье. Этим чаяниям не суждено было сбыться. В очередной свой визит комендант, отмечавший переселенцев, зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года. Указ отменял возвращение навсегда: “немцы, калмыки, ингуши, чеченцы, финны, латыши и др. переселенцы будут жить навечно там, где живут ныне и, что выезд с мест поселения без особого разрешения органов МВД карается каторжными работами до 20 лет…”. Это было страшным ударом для всех, кого насильно выселили из родных краев. И еще более усилило зреющий в душе юного Герольда бунт против несправедливости.

Весной 1950 года наступила волнительная пора вступления в комсомол для 16-летних учеников. Толпясь в интернате, будущие комсомольцы ревностно экзаменовали друг друга. Перво-наперво требовалось знать имена соратников Сталина, что для “аульных грамотеев было непросто, хотя бы по той причине, что казахская гортань и весь аппарат, воспроизводящий звуки, не очень четко, а точнее уж больно своеобразно озвучивали непростые, почти что экзотические имена сталинских соколят». Мария Петровна, слыша, как ее ученики громогласно произносят имя-отчество партийного лидера — “Ёсып Бесароныш”, трепетала от ужаса, потому решено было ограничиться лишь “партийной кликухой вождя”. Прием в ряды комсомола проходил в два тура. Первый перед комиссией школы, второй — в райцентре. На первом туре, после ответа на все вопросы без запинки, Герольду задали каверзный вопрос: “Кто такой Бо-и-Бо?”, для остальных этот вопрос был ошеломляюще — незнакомым, но не для сына “першыла”, который, не моргнув глазом, ответил: “Товарищ Бо-и-Бо является министром финансов Китайской Народной республики”. На втором туре, в здании райкома комсомола, немецкий юноша вызвал неподдельный интерес со стороны районного начальства, они все расспрашивали, что именно он читал на трех языках, попросили прочесть что-нибудь на казахском, и он удовольствием прочел мятежный стих Махамбета:

Ау, қызғыш күс… қызғыш күс…

Қанатың қатты, мойның бос.

Исатайдан айырылып,

Жалғыздықпен болдым дос.