Герольд Бельгер. Личность и время — Жанна Ескуатова

В день рождения Герольда 1941 года, после праздничного ужина, за которым отмечалось семилетие сына, под рисунком и записями именинника, отец запишет забавную фразу, оброненную Герольдом: “Чем больше человеку лет, тем меньше у него ума”. В конце будет записано: “Так писал и рисовал в день своего семилетия Герольд Бельгер”. Возможно, потому появилась склонность у Герольда Бельгера фиксировать мысли и этапы своей жизни, это со временем перейдет в привычку вести дневниковые записи.

В 1941 году семилетний Герольд не успел в связи с депортацией пойти в школу и свое первоначальное образование он получал дома. Он выполнял по заданию отца, контрольные работы по арифметике и русскому языку, а в общении с аульчанами изучал казахский язык. В характере мальчика уже проявились вдумчивость, желание наблюдать и анализировать реальную действительность, систематизировать выученные слова. Его поразило сделанное им открытие — насколько богат и разнообразен казахский язык: “Истинно казахская речь похожа на причудливые узоры на домотканном ковре. Казах не говорит прямо, плоско, серыми ремарками, однозначно, в лоб, он предпочитает речь эмоционально окрашенную, многослойную, витиеватую”. Прислушиваясь к названиям местностей на казахском языке, он отметит их звучность, о чем напишет через годы в своем цикле эссе “Казахское слово “Как метко и поэтично! “Коктерек” — “Зеленыйтополь”, “Терен сай” — “Глубокий овраг”, “Қаратал” — “Черная ива”, “Жаца жоп” — “Новый путь ”, “Жаца талап ” — “Новое стремление, Новая цель”, “Ақсу”— “Беловодье”, “Жаца су” — “Новый источник”, “Өрнек” — “Узоры”, “Алца агаш” — “Лесок — ожерелье”. Видно, казахи большие мастера по определению, характеристике местности. Точнее не скажешь. Точно и картинно”

Первой книгой Герольда в пору военного детства стала, подаренная отцом к семилетию, приключенческая история “Синопа — маленький индеец”. Он подолгу любуется пестрыми рисунками, изображавшими выкуривающих калюмет вокруг костра индейцев и Синопу в звериных шкурках. Мальчик перечитывал увлекательные истории о похождениях отважного индейца-малыша и его лисенка. Чтение с ранних лет составило неподдельную страсть сына фельдшера.

Бывало, Карл Фридрихович вечерами усаживал Г ерольда читать вслух “Краткий курс ВКП (б)” и при скудном свете лампы-семилинейки сын совершенствовал выразительное и беглое чтение, а отец, внимая, повышал “свой идейно-политический уровень”. Пробудившаяся любовь к чтению была, поначалу, неупорядоченной, Г ерольд искал книги где только мог, жадно читал все, что попадется в руки, в том числе и медицинские книги отца. Любовь “немыс бала” к книгам отметили и аульчане и при любой возможности дарили книги.

Тяга к чтению подавляла в Герольде все остальные пристрастия, поэтому он не колеблясь, выменял свои асыки на учебник немецкого языка для пятого класса, она начиналась с фразы “Anna und Marta baden”. Затем ему в руки попалась книга о видах древнего оружия под названием “Удар и защита”, найденная в кузнице почтенного старца Жайлаубая, а приятелем Аскером был подарен изрядно потрепанный том Жамбыла на латинском шрифте. Книги манили мальчика.

Жизнь в ауле в военные годы была не из легких. Приняв поселенцев из Поволжья в лоно своей семьи, объединенные общим горем, аульчане делили с пришельцами каждую миску айрана и пшеницы. Маленький Герольд приобщается к будням и праздникам аульчан, а их у казахов оказалось множество: ораза — пост, поминки — ас по погибшим на фронте отцам и сыновьям, праздники по случаю рождения детей — шильдеханы. На них соблюдалась древняя традиция казахов — “окровавливать нож” — резать, пусть даже тощего козленка.

Со своими сверстниками Г ерольд с удовольствием принимал участие в праздниках, наблюдает за приготовлениями, вдыхая сладкий аромат готовящейся трапезы. Старики непременно одаривали ребятню, не забывая и сына “першыла”, обращаясь: “А ты-то, Сары бала, чей будешь? А-а-а… сын першыла, говоришь. Кари, говоришь. Э, жақсы, жақсы… Бери, дорогой, ешь, ешь, мой хороший”. Объединенные общим несчастьем, люди находили утешение в простых радостях жизни и добром участии друг к другу. Со всей искренностью детской души будущий писатель полюбил эту землю и издревле живущих на ней людей. Наиболее точно передают взаимоотношения аульчан и будущего писателя в ту пору строки из стихотворения Карла Вельца:

Казахом он по-братски был привечен,

Не чувствовал себя как пришлый гость.

Смышленый Г ерольд жадно впитывает окружающую его информацию, события, образы. Он постигает и понимает все окружающее его богатство: казахские национальные традиции, звучность казахского языка, к коей он прислушивается и запоминает. Мальчик дивится приближенной к природе, причудливой, исполненную языческих верований культуре казахов, постепенно влюбляясь в нее. И казахи охотно делились с ним. “Строптивый и язвительный” старик Сеит-ходжа рассказывает Герольду о покровителях, защитниках, духах животных: “…у казахов каждый вид домашнего животного имеет своего покровителя. Пір называется, запомни:

Қамбар ата — покровитель лошадей,

Ойсыл қара — покровитель верблюдов,

Зеңгі баба — покровитель крупного рогатого скота,

Шопан ата — покровитель овец.

Рядом с любопытством взирал на нас наглый, драчливый бородатый козел.

— Ау коз есть покровитель?

— Есть,- отвечает Сеит-ходжа. — Покровителя коз зовут Шек-Шек ата ”.

Тяга к познанию позволяет ему постигать быт казахов до мельчайших деталей. Г ерольд подолгу сидит рядом с соседской бабушкой Зайрой. Она день-деньской не расстается деревянной прялкой-юлой — үршық, столь непохожей на мамину немецкую прялку с педалью и колесом и узнает, что у казахов жүн — шерсть бывает около десяти видов и носит определенное название, постигает многообразную глубину казахского речестроя, открывая для себя множество оттенков одного слова в казахском языке. Г ерольд Бельгер впитал в себя жизненную силу двух языков, двух мощных и древних культур, подобно телқоңыру — жеребенку, вскормленному молоком двух маток. Из таких жеребят по законам природы и преданию кочевников, вырастают могучие, полнокровные тулпары, телқоңыром был, согласно легенде, непревзойденный тулпар великого Кабанбай батыра — Кубас.

В этот период Г ерольд много черпает из богатого фольклора казахов, сказок, преданий — дастанов, легенд из уст стариков. Казахские аксакалы — составляют костяк нравственной, культурной жизни аула. Призванные оберегать потомков от греха беспамятства, они издревле считались у казахов хранителями древних традиций и сыграли решающую роль в становлении личности Герольда Бельгера. Дедушка Ергали (которого Бельгер в своих произведениях наделил именем Сергали), беркутчи Абильмажин, язвительный Сеит-ходжа, отрешенный возница Тайшик, братья-кузнецы Омар и Коспан, почтальон Нуркан стали наставниками писателя. Старики — хранители таинственных древних преданий, отголосков пережитых страстей, знаний о былых временах, стали источником богатых впечатлений для любознательного мальчика, любившего в ранние годы часами наблюдать за своими гроссмуттер — бабушками — Элизабет и Олиндой.

Одного из уважаемых в ауле аксакалов — дедушку Ергали дети называли “ата”. Его дом располагался перед большим пустырем у дороги, на котором резвилась ребятня, дедушка мог часами наблюдать за детскими играми. Часто он выходил на пустырь, щедро одаривал детей домашними лакомствами, и экзаменовал их по части знания предков. Обычай помнить и знать своих предков до седьмого колена по сей день является священным долгом каждого казаха. Общаясь с дедушкой Ергали, Г ерольд Бельгер понял важность этого знания, равно как и важность уважения к аксакалам, являющихся связующей нитью для потомков с прошлыми поколениями. Обычно, на экзамене Ергали ата немецкий мальчик страшно волновался, ибо не мог скороговоркой, как его сверстники перечислить своих предков вплоть до седьмого колена, его знания ограничивались лишь именем прадеда. Краснея, “сары бала” отвечал: “Отец — Карл, дед -Фридрих, прадед — Хайнрих”, и дедушка Ергали ласково отвечал: “Э, жарайды. Для немца и этого достаточно”. Ер-гали-ата, был акыном, поэтом, что, впрочем, было свойственно большинству казахов, несмотря на возраст, он был активным и ловким, нередко участвовал в скачках и в состязаниях музыкантов-импровизаторов — айтысах. В своем рассказе “Дедушка Сергали”, созданном четверть века спустя, Г ерольд Бельгер опишет, мастерство Ергали-ата на айтысах: “вздыхали старики, гневно пылали глаза фронтовика-бригадира, старухи закрывали рты кончиками жаулыков. Пел дедушка Сергали, и тихо было вокруг, даже Ишим внизу под обрывом не ярился, не швырял пену на камни Тас-Уткеля”.

Старейшиной аула был аксакал Жайлаубай — высокий, величественный старик с роскошной бородой. Мастер на все руки и “швец и жнец”, Жайлаубай был единственным в ауле владельцем огорода и обладал недюжинными познаниями по части земледелия. Остальные жители, как исконные степняки-кочевники с пренебрежением относились к растительной пище. С первых дней основания немецкой семьи, Жайлаубай во многом на правах старейшины содействовал Карлу Бельгеру в деле общения с жителями аула. Необычная личность старика Жайлаубая — русского, говорящего на чистейшем казахском языке, сразу привлекла Г ерольда Бельгерв.

Позже семья фельдшера узнала о необычной судьбе Жайлаубая. Русский по национальности Егор Ягурин, он жил в Омске, имея репутацию отчаянного сорви-головы. Полюбив молодую жену местного богатея, он соблазнил красавицу, и бежал из Омска. Разъяренные преследователи настигли Ягу-рина у реки Ишим, избили до полусмерти, и вонзив в грудь вилы, оставили умирать в степи. Полумертвого Егора нашла казахская семья, кочующая на жайляу — летнем пастбище. Едва выздоровевший 20-летний юноша пожелал остаться с казахами, добровольно взяв себе имя Жайлаубай. Над ним совершили обряд обрезания, женили на спокойной девушке

— сироте по имени Балшекер. Снискав среди аульчан уважение своим справедливым и рассудительным характером, Егор более не желал вспоминать о своем прошлом. В преклонном возрасте он негласно возглавил совет старейшин аула. По традиции ежегодно во время оразы группа стариков совершала праздничный обход по домам, возглавлял шествие старик Жайлаубай, он величаво выступал впереди, держа в руках тяжелый посох. Его голос — низкий и густой — внушал почтение. На проводящихся после войны выборах его привозили голосовать первым — высокий, в казахском чапане и головном уборе, в войлочных, с раструбами, сапогах он величественно шествовал к избирательной урне и опускал бюллетень. Маленького Герольда Бельгера особенно покорили неподдельная степенность и чувство собственного достоинства, присущие казахским старикам.

В Северном Казахстане зимы суровые. Свирепые вьюги — бураны заносят снегом ветхие домишки по самые крыши. В такие дни в доме фельдшера — в созданном руками Анны Давидовны островке уюта, покоя и чистоты, под аккомпанемент разбушевавшейся непогоды, лились песни на немецком языке. Анна Давидовна часто исполняла свою любимую песню: “Du hast Diamanten und Perlen”, и немало других печальных и озорных песен. Отец играл на скрипке дорогие их сердцу мелодии, некогда звучавшие на далеких берегах Волги. Было время, когда эти мелодии: полька “Персидская”, вальс “Над волнами”, бравурные марши составляли репертуар уже несуществующего духового оркестра, канув в небытие, и только в медпункте на окраине, под сугробами, они оживали и переливались.

В семействе Бельгеров бережно хранились скрипка, гитара, балалайка и мандолина. Музыкальный талант семьи Бельгеров почитался в ауле. Все началось с дебюта немецкой семьи на сцене школы, когда семейное трио: Карл Бельгер — на скрипке, Анна Давидовна — на гитаре, а маленький Г ерольд на мандолине, исполнило казахскую народную песню “Қамажай”. Восхищению местных жителей не было предела, как признавался сам Герольд Бельгер: “Мы сразу и бесповоротно завоевали расположение аульчан”.

Музыка всегда играла важную роль в жизни Герольда Бельгера. Жизнь среди казахов показала ему важность песни в казахском обществе. Это было еще одним открытием детских лет. Он сразу отметил манеру казахов петь в унисон, в отличие от его немецких сородичей, поющих многоголосьем. Казахские песни “раздольные, широко льющиеся, проникновенные, протяжные, то печальные, то ликующие”, завоевали сердце немецкого мальчика. Позже он признается: “Жаль, что не понимаю слов, но понимание скоро придет. Лица аульчан светлели, когда они пели. Глаза сияли. А ведь шла война, жили скудно и радость была редкой гостьей”. С замиранием сердца внимает Герольд Бельгер казахским песням, льющимися за праздничными дастархана-ми, под вольным и бескрайним степным небом, слушает вольнолюбивую песню “Сырымбет”, еще не понимая слов, слушает “Ләйлім шырақ”, “Қүлагер”, “Ақсиса”. Сила и напор с каким исторгались из груди степняков величавые песни будоражат и вдохновляют его.

Жизнь текла своим чередом. Круг знакомых немецкой семьи постепенно расширялся. С годами Карл Фридрихович обрел верного друга в лице Анатолия Федоровича Шалова из аула Коктерек, куда часто наносил визиты во время своих фельдшерско-акушерских рейдов. Анатолий Федорович, окончивший казахскую школу, был преподавателем казахского языка. Многочисленное семейство Шаловых были единственными русскими в Коктереке. Бельгеры знали всех членов этой трудолюбивой и скромной семьи: Федора Николаевича, Наталью Фроловну, их сыновей — Анатолия, Николая, Василия. Бывало, и Шаловы навещали дом Бельгеров, по пути в районный центр — Марьевку или в Ленинский аулсовет. Эта дружба, по определению Г ерольда Бельгера, зиждилась на взаимопонимании, осознании схожести судеб: “…все единственные испытывали подспудно взаимную тя-гу”. Другим частым гостем медпункта был также учитель школы-интерната — Ахметжан Калиахметов, как единственный человек в ауле носящий очки, он с легкой руки остроумной Анны Давидовны получил прозвище — “Брилль Ханс” — Очкастый Ганс. Учитель Калиахметов обменивался с Карлом Бельгером последними новостями о событиях на фронте, разговаривали на самые разнообразные темы.

Быт немецкой семьи в ауле наладился, Карл Фридрихович и Анна Давидовна стали получать вести от осевших в Алтайском крае сестер Гертер. Сестра Карла Фридриховича обнаружилась в Павлодарской области. И казалось, долгожданное спокойствие придет на смену потрясению, пережитому переселенцами.

Но зимой 1942 года испытания продолжились. Указом Советского правительства были созданы трудовые колонны, куда мобилизовались поначалу мужчины немецкой национальности “в возрасте от 15-16 лет и до 51-55 лет включительно, годных к физическому труду”, а затем началась мобилизация женщин — немок. В ту страшную пору “Казахстан непрерывно пополнял трудовую армию. Туда призывали через военные комиссариаты. Республика поставила в нее около 700 тыс. человек”.

Трудармия, по сути, была лагерем за колючей проволкой. Российских немцев насильно формировали в рабочие батальоны, и отправляли в экстремальные районы необъятной страны Советов, на тяжелую работу: добычу угля, строительство железных дорог, в шахты и, главным образом, в Сибирь — на лесоповал. Работая в нечеловеческих условиях, в ничем не отличавшихся от концентрационных, лагерях, сотни тысяч мужчин и женщин замерзали в глубине сибирских лесов, погибали от непосильной физической работы в шахтах, на стройках. Рядом с преступниками и политзаключенными мирные люди терпели страшные лишения только потому, что родились немцами. Сотни тысяч руссланд-дойче, умирая от жестокого обращения, холода, болезней, недоедания, нашли свое последнее пристанище в Сибирской тайге.

Анна Давидовна и Карл Фридрихович уже знали, что такое трудармия. Поток черных вестей о братьях и сестрах из клана Бельгеров и Гертеров, отправленных с рабочим батальоном, не заставил себя долго ждать: “погиб на лесоповале дядя Вольдемар, умерли с голоду от непосильной работы дядья: Вильгельм, Хайнрих, Отто, Фридрих, Хрис-тьян, сестра Вера. Людские потери в глубоком тылу были не меньше чем на передовой”. Смерть уносила одного за другим многих, кого они знали всю жизнь.

Вскоре и к Карлу Бельгеру из военкомата пришла повестка. Эту страшную новость обсудили на традиционном семейном совете. Особенно было тяжело Анне Давидовне. Сама мысль о том, что муж пропадет на каторжных работах в трудармии, была невыносимой, ибо в глубине души она еще надеялась вернуться с семьей в родное Поволжье.

Ту страшную зиму маленький Герольд запомнил на всю жизнь отчаяние матери в ожидании вестей от отца и гнетущую обстановку в доме. Сразу после отъезда Карла Бельгера в областной центр, вся общественность восьми аулов во главе с директором аульной средней школы — Шияпом Садыковым, засыпали военкомат, райком просьбами вернуть им компетентного медработника К. Бельгера, прекрасно выполняющего свои обязанности, и завоевавшего признание пациентов за полгода работы. Шияп Садыков — фронтовик, уволенный из армии после ранения, не раз заступался за Карла Фридриховича. Он однажды уже спас жизнь немецкому фельдшеру, когда в смерти ребенка из соседнего аула, невыпеченного шарлатаном-баксы, обвинили немца К. Бельгера. Шияп Садыков организовал 5-6 авторитетных людей аула, и, отправившись в райком партии, заступился за “нер-шыла”.

Вскоре, стараниями аульчан, ранней весной 1942 года Карл Фридрихович вернулся домой. День возвращения фельдшера праздновали всем аулом. Для пришедших аксакалов, председателя-баскармы, женщин благополучное возвращение “першыла” стало личной радостью. Затеянный по этому случаю праздник-той, куда аульчане принесли свои подарки и искреннюю радость, затянулся до позднего вечера. Когда ушел последний гость, Карл Фридрихович сыграл на скрипке для притихших, радостных домочадцев все самые светлые мелодии, какие только были в репертуаре оркестра канувшего в небытие Вольгаланда.

После этого случая Карла Бельгера еще семь раз призывали в трудармию. Но всякий раз его отстаивали местные руководители и аульчане — активисты. Карл Бельгер не только лечил людей, но и принимал участие во общественных делах и людских бедах, такого фельдшера в жизни аульчан еще не бывало. Любящий свое дело Карл Фридрихович с радостью продолжил свою работу, нередко привлекая к делу и сына.

Летом, когда над степью разливается палящий зной, остро пахнет жусаном и другим разнотравьем, а в глазах рябит от цветущих кустарников и трав, Г ерольд с отцом выходили в степь, за околицу аула, для сбора лекарственных трав.

— Вот эту траву называют в народе зверобоем, она панацея от многих болезней, — мальчик запоминает на всю жизнь пахучую траву с желтыми соцветьями.

— А вот эта, вроде бы на первый взгляд невзрачная травка, обладает огромной лечебной силой, это — спорыш, настой ее излечивает болезни почек, печени. А вот и пижма, она от кровотечения и женских хворей. И запомни, мой мальчик, для сбора каждой травы имеется свое время, каждая созревает в свой срок…

Набрав в мешки разных трав, отец с сыном возвращались домой, чтобы после обеда приступить к ответственному делу, — совершить обход больных. Мальчик очень любил сопровождать отца во время таких обходов.

Сегодня Карл Фридрихович осматривает своих, аульных. Начинают с дома Ергали-ата, стоящего возле пустыря. Открыв скрипучую дверь невысокой мазанки, попадают в сени. Темно, прохладно, тихо. Карл Фридрихович нерешительно стучится во внутреннюю дверь, но Герольд, знающий, что у казахов стучать не положено, уверенно открывая внутреннюю дверь, подает голос на казахском :

— Ата, мы пришли.

— Кто там, проходите, проходите, а-а, это ты Кира, мой славный мальчик, и вы першыл? Заходите, гостями будете.

В комнате тоже темно. Герольд знает, что окна плотно занавешены, для сохранения прохлады, и чтобы не залетали вездесущие в эту пору мухи. Но глаза постепенно привыкают к темноте и начинают различать все вокруг.

Пока отец осматривает ушибленную ногу аксакала, мальчик с благоговением оглядывает достопримечательности деда Ергали. Особенно его притягивают, висящие на тускиизе, вышитом разноцветными узорами ковре, домбра и камча аксакала. Домбра отличается от других, ранее виденных, большим корпусом. Мальчик знает, у нее необычный гулкий звук, и когда Ергали ата играет на ней кюи, то перед взором мальчика всегда предстают скачущие грозные батыры в беренах-кольчугах и в дулыга- сверкающих золотом и серебром шлемах.

Необычна и камча — восьмиплетка аксакала, он знает, что таких нынче мало. Да и рукоять у дедовской камчи из таволги и обита настоящими серебрянными пластинами с узором…

Отец заканчивает свои процедуры, но, собравшихся уходить Бельгеров, останавливает старуха дедушки Ергали, уже успевшая накрыть тут же дастархан. На небольшом круглом столике жареные пшеничные лепешки и масло, рядом высится рокочущий от жара самовар. Отказаться, значит обидеть хозяев, и отец с сыном остаются выпить чай у Ергали-ата, чтобы потом с новыми силами, продолжить дальнейший обход.

Помогая отцу, Герольд продолжает открывать для себя необычные черты души степняков, этих суровых с виду, но доверчивых как дети, людей. Образы грузного и невозмутимого сапожника Мукана, неразлучных братьев кузнецов -Оспана и Коспана, радушной Магрипы — мамы Аскера, задумчивого и отрешенного возницы Тайшика — все они обретут свою вечную жизнь в произведениях Бельгера.

Худенький, легкий, болезненный с виду Кира, завоевал расположение и любовь аульчан, ласково называвших мальчика “сын нашего аула”. Со временем Герольд Бельгер чувствует, что привязался всей душой к дикому, непокорному краю казахов с его суровыми зимами, когда неделями воет над приземистыми домами последний, самый жестокий зимний буран — Бескунак. Полюбил дикий ландшафт, овраг за околицей аула, в котором “якобы издревле обитает всякая нечисть — джинны и дивы-оборотни”. Эти слухи были порождены таинственными звуками, доносящимися из оврага — стоны, грохот, шорохи. Они усиливались по ночам, притягивали и заставляли трепетать мальчика, наделенного от природы богатым воображением, подстегнутым дивными казахскими сказками.

В противоположность Анне Давидовне, скучающей по строгой симметричной красоте домов и палисадников Мангейма, Герольд обожал этот “простор, эта кажущаяся беспорядочность” в планировке аула, разбросанные как асыки немудреные хибары. Понимание быта казахов, близкого к природе, обращение к первозданной красоте в образе непокорной стихии, не подчиненной строгим, упорядоченным линиям, уже нашло свое место в душе ребенка. Природа являлась истинным источником впечатлений и объектом исследований для мальчика.

Река Есиль, на берегу которой расположился аул, была одной из главных достопримечательностей края, который Герольд Бельгер именует своей Родиной. Есиль нес полноводные и строптивые волны через Тас-Өткел- Каменный брод, это место всегда притягивало к себе Г ерольда. Отправляясь на рыбалку со своими сверстниками или в одиночестве, Герольд любил подолгу любоваться представшей перед ним красотой. Поднявшись на кручу и оглядывая с крутояра окрестность, покрытую роскошным ковром из тальника, он окидывал долгим взглядом реку, змеившуюся меж равнин и лесов и заключенную в могучие объятия, раскаленного летом и скованного льдами зимой, Каменного брода.

В бесконечные, наполненные тихого созерцания и раздумий часы, ему здесь “…мирно и спокойно думалось. До щемящей боли чувствовачосъ причастность к чему-то незыблемому, несуетному, возвышенному и прекрасному». Здесь у “крутогрудых валунов Каменного брода” — молчаливых свидетелей прошлого, богатое воображение мальчика услужливо рисовало картины прошлого. Услужливая фантазия охотно создавала красочные сцены: лихие джигиты-барым-тачи, соревнуясь в удали, обрущиваются в пенящуюся воду, пронзая тишину звездных ночей громкими и гортанными кличами; склонившиеся к воде батыры на могучих тулпарах черпают зеркальную воду и жадно пьют речную влагу. Эти часы, полные игрой воображения и буйством красок, были самыми отрадными для маленького Г ерольда и зародившаяся в эти минуты одиночества желание описать окружающее великолепие, полнее отразить и свои чувства и фантазии, стали смутным проблеском еще не оформившейся мечты стать писателем.

Особенно манила и завораживала мальчика разбушевавшаяся природная стихия — буран или буря, частые в Северном Казахстане. Герольд в такие минуты всегда стремился убежать из дома “в степь, укрыться в чащобе перелеска или в тальнике тугая, найти укромное местечко в овраге. Закутаться в отцовский брезентовый плащ-палатку и наедине, замирая от ужаса и восхищения, часами наблюдать за упивавшейся своим неистовством разгульной стихией”, наблюдая природную вакханалию мальчик “испытывал неописуемый восторг. И кричал как безумный, размахивая руками, подзадоривал небо, готовое вот-вот обрушиться на вздыбленную землю”. В такие минуты посетившие мальчика еще по-детски незрелые мысли о яростной стихии зла, свершившей несправедливость над его семьей, обретали свои конкретные формы. В эти часы откровения и полной открытости чувств, он разумом и сердцем осознавал природу учиненной над его семьей несправедливости, подобной слепой стихии, калечащей на своем пути все и вся, вырывая с корнем не только слабые, но и сильные деревья. Это осознание несправедливости пробудило в мальчике дерзость, желание противоречить всякому проявлению зла. Оставаясь один на один со стихией, Герольд желал узнать, на что еще способна разрушительная сила стихии.

Позже, прочитав в школе “Песню о Буревестнике”, Герольд Бельгер воспримет это произведение М. Горького именно через призму своих детских ощущений, не приняв школьную трактовку о призыве к революции: “в этой “Песне ” были важны “сама буря”, ее описание, и “ …одинокий буревестник, “черной молнии подобный”. Одиночка и буря— вот что привлекало меня и неизменно прельщало, волновало, подстегивало волю, дерзость, притягивало, манило и будоражило”. Еще одним часом упоения для маленького Герольда была ранняя весна, когда начинался самый знаменательный день в жизни аульной детворы — весеннее половодье.