Герольд Бельгер. Личность и время — Жанна Ескуатова

К моменту начала долгожданных занятий в КазПИ, Герольд Бельгер обосновался в общежитии и сдружился с однокашниками казахами и немцами — впервые в истории КазПИ приняли пятерых юношей и девушек немецкой национальности. Все это говорило о начинавшихся либеральных веяниях в стране, хотя система комендатуры еще не была упразднена, но начало было положено, наступала “оттепель”.

Г ерольд с присущим ему увлечением погрузился в учебу. Но спокойствие прозрачных дней осени омрачали мысли о комендатуре, изрядно отравляя радость от вступления в ВУЗ. Стоял конец октября, минуло уже два месяца, как он прибыл в Алма-Ату, а юноша по-прежнему не навестил спецкомендатуру на Пролетарской, 10. Волна отвращения и возмущения поднималась в душе юноши всякий раз, когда он вспоминал об этом. Г ерольд понимал — рано или поздно бдительные органы разыщут его, не оставив дело на произвол судьбы. Он не имел паспорта и владел лишь удостоверением, где в графе “Особые отметки” было указано: спецпереселенец Г. К. Бельгер может проживать лишь в пределах Октябрьского района. Удостоверение, скрепленное черным штампом — “Каиновой печатью” тщательно скрывалось от взора других не ведавших, что с гражданскими документами благополучного с виду Герольда не все благополучно.

Юноша жадно поглощал знания, добросовестно посещая занятия, пока однажды на сводной лекции по марксизму-ленинизму за ним не пришли. На Пролетарской-10 он предстал перед хмурым, пожилым комендантом, разразившимся гневным криком. Побледневший Герольд невозмутимо выслушал тираду, из которой узнал, что явился причиной поднявшейся суматохи, после чего сдержанно произнес на казахском:

— Достаточно, агай. Вы напрасно возмущаетесь. Я уже пуганый. И так душа подкатилась к кончику носа. Делайте со мной что хотите. Каюсь, не пришел вовремя в комендатуру. Виноват.

Услышав чистейшую казахскую речь из уст немецкого юноши, комендант онемел. Придя в себя, он ошеломленно начал расспрашивать юношу. История жизни Герольда, выросшего среди казахов рода Атыгай, к коему принадлежал строгий комендант, вызвала искреннюю симпатию. После задушевной беседы на казахском языке, комендант подсказал, что “сняться” с учета комендатуры возможно при наличии характеристики на коммуниста Карла Бельгера и на комсомольца Герольда Бельгера и личного заявления Герольда, с подробным изложением смягчающих обстоятельств. Неожиданный благодетель лично взялся за дело, и вскоре документы были собраны. Так Герольд Бельгер стал одним из первых переселенцев, ушедшим из контроля комендатуры и обретшим полноценный “серпастый, молот-кастый” паспорт. Это было невыразимое счастье — обрести свободу ценой преодоления немыслимых трудностей, испытания страхом. Но венцом победы явилось понимание истины: “Свобода особенно дорога, когда ее нет. Когда она есть, ее не ценят”.

Имени своего благодетеля юноша так и не узнал, комендант пожелал остаться неизвестным, он сказал: “Я всего лишь один из казахов. А имя мое тебе ни к чему. Если сделал тебе добро, я рад”. Впоследствии казахский язык, принятый к сердцу как родной, сослужит юноше-немцу добрую службу не один раз. Уже через год институт спецучета “неблагонадежных народов” был ликвидирован. Эта скупая фраза для многих ничего не значит, для тех же, кто испытал унижения, пройдя через препоны властей, это означало приход к долгожданной свободе, освобождению Духа.

Окрыленный успехом, Герольд с усердием берется за учебу. В студенческие годы его отличала увлеченность и дотошность в постижении наук. Лишенный на периферии благ культурной жизни, он в одиночку, а порой с компанией ребят — выходцев из аулов окунается в атмосферу театров, библиотек, неоднократно с упоением слушает оперу “Кыз-Жибек” и “Абай”, подолгу пропадает в музеях, в филармонии, на книжных ярмарках. Особенно ему полюбились лекции молодого, увлеченного музыковеда Анатолия Кельберга. В парке имени 28 гвардейцев-панфиловцев (именуемом коренными горожанами по старинке — Парком Федерации), близ танцплощадки и шахматного клуба, располагался открытый лекторий, где каждый вечер устраивали концерты, балетные постановки, на них молодой выпускник Ленинградской консерватории Анатолий Кельберг, произнося вступительное слово, давал объяснение к тому или иному музыкальному произведению. Под впечатлением его выступлений и вдохновенных комментариев формировался у молодежи вкус, возрастала тяга к классической музыке, по сей день Герольд Бельгер считает лекции Анатолия Кель-берга одним из своих университетов.

Романтические увлечения в жизни серьезного юноши также имели место. Он охотно общается с девушками-одно-курсницами, находившими в нем умного и интересного собеседника. В этот период Герольд Бельгер встречает свою будущую супругу. Изящная девушка смешанных кровей по имени Раиса Хисматулина из группы “Б” литературного факультета страстно увлекалась театром. Она выросла в городе, имела свой круг знакомых и мало обращала внимания на нескладного однокашника Геру, а тот в свою очередь старательно скрывал свои чувства за нарочито шутливым тоном. Невзирая на соблазны студенческой поры, жаждущий знаний Герольд жадно читает книги. Он становится завсегдатаем публичной библиотеки и навсегда полюбит кропотливую работу в книжном царстве, где властвуют тишина и сосредоточенность. Уже с первого курса его привлекала научная жизнь. В любом из ВУЗов Алма-Аты, где проходила защита докторских и кандидатских диссертаций, на последнем ряду сидел худощавый юноша, сосредоточенно внимающий выступлениям будущих ученых, их оппонентов.

Студенческие годы Герольда Бельгера совпали с улучшением политической обстановки в стране и значительной либерализацией общества. В воздухе витали новые веяния. Люди становились раскованней. Из ссылок и лагерей возвращались выдающиеся казахские писатели, ученые, их имена и труды притягивали сведущего юношу. Для него они являли собой тип избранных, одолевших невзгоды в ГУЛАГЕ, к ним принадлежали Хамза Есенжанов, Зеин Шаш-кин, Мухамеджан Каратаев (впоследствии академик, критик, литературовед), его красочным лекциям по казахскому фольклору с особым вниманием и трепетом внимал Г ерольд вместе с иными студентами русско-казахского отделения. Юношу крайне занимали судьба и личности сильных духом людей, что отличало его от сверстников, безразличных к, подобного рода, вещам.

Проводя большую часть своего времени в библиотеках, Герольд запоем читает русскую и казахскую классическую литературу, постигает последние литературные новинки. Пытливо анализируя окружающее и пребывая в поисках самого себя, он увлеченно играет на кларнете в кружке духового оркестра, позже, записавшись в струнный оркестр, постигает игру на домре. Одновременно продолжает сочинять стихи, но вскоре осознал тщетность своих потуг. Трезво рассудив, что поэтическим даром не обладает, он, по его собственному признанию, немедля прекращает заниматься рифмоплетством, перестав, тем самым мучить и себя и других.

Серьезным увлечением студента Бельгера в ту пору стали шахматы. В этом виде спорта он два года подряд завоевывает титул чемпиона КазПИ, регулярно принимает участие до 1959 года в соревнованиях институтов в районе, области. Но мечта посвятить свои силы писательскому труду, отдаться целиком сему заветному поприщу, не покидала его. И на сей раз холодный, аналитический ум дал о себе знать: оценивая свои ограниченные языковые возможности, юноша осознал — думать о творческой работе рановато, нужны знания, опыт и полная самоотдача. Потому, решив в недалеком будущем целиком посвятить себя желанному поприщу, Герольд переходит в ряды скромных любителей шахмат.

Интеллектуальный и общительный Г ерольд пользовался немалой популярностью среди сверстников, он всегда пребывал в окружении многочисленных друзей. С особой благодарностью Герольд Бельгер поныне вспоминает верных, надежных товарищей, приходивших на помощь в тяжкую пору — ныне покойного Шайдуллу Баженова, Ерика Джама-лиденова. . . Юноша-немец из русско-казахского отделения литфака владеющий тремя языками был довольно известен среди студентов и наставников. Наслышанный о нем маститый профессор-тюрколог, лингвист Сарсен Аманжолов, взрастивший немалую плеяду учеников, пожелал познакомиться с юношей и вскоре пригласил первокурсника Бельгера на встречу к себе на кафедру. Во время дружеской и непринужденной беседы Г ерольд Бельгер, затаив дыхание, внимает профессору, поведавшему уникальные факты о вкладе ученых-немцев в тюркологию. Посреди захватывающего монолога, профессор обратился к Герольду:

— Мне не столь важен твой русский язык, сколько твое знание немецкого и казахского. Немцы оставили глубокий след в тюркологии, в изучении культуры, языка казахов. И тебе бы не мешало развиваться в этом направлении. После окончания института я мог бы взять тебя на свою кафедру… Среди тюркологов очень много немцев и я обладаю колоссальным материалом по тюркологии, написанным немецкими учеными. Я не владею немецким, имею лишь некоторые познания в английском языке. И потому намерен сделать из тебя тюрколога. Надеюсь, ты сможешь и захочешь избрать эту стезю. Потому мой тебе совет: учи немецкий и казахский языки. Что касается русского языка, то ты вроде определился, избрав данное отделение.

Эта встреча имела огромное значение для Бельгера, в чьем сердце давно звучал, угаданный еще инспектором Мер-фуртом, “зов Востока”. Совет Сарсена Аманжолова окрылил юношу, широкие перспективы, указанные профессором, приятно кружили голову. В растревоженном сознании Герольда, особой теплотой отзывались слова профессора о роли немецких ученых в истории Казахстана. Сарсен Аманжолов поддержал юношескую веру в лучшее и вдохновил на высокие свершения. Это было важно для Герольда особенно на тот момент, когда родной ему немецкий народ униженный депортацией, загубленный на треть в трудармии и ГУЛАГе, еще пребывал заложником “гнусной идеологии”, терпел произвол верхов, с подозрением относящихся ко всему немецкому. Внушали юноше оптимизм и перемены, происходящие вокруг.

Встреча с Сарсеном Аманжоловым укрепила решение Герольда посвятить себя тюркологии. Юный Герольд мысленно вопрошал себя: может это и есть его предназначение?.. Именно профессор Аманжолов проницательно разгадал в немецком юноше талант, сумел привить вкус к слову, “заразить сопоставительной грамматикой, научил чувствовать вес, звук и вид слова”. Целеустремленный юноша уже на первом курсе твердо решает в будущем поступить в аспирантуру, посвятить себя изучению Востока.

А пока студент Бельгер, со свойственной ему, систематичностью работал над русским языком. Дело не ограничивалось преодолением казахского акцента, постановкой русского произношения, чтением книг, Бельгер в конспектах и даже в личных дневниках отмечал ударения, корни, суффиксы, нормы орфографии и орфоэпии. Рвение и старательность студента, его стремление усовершенствовать лингвистический строй своего языка, неизменно вызывали положительные отзывы преподавателей и уважение друзей.

Учеба давалась усидчивому и увлеченному Герольду легко, но присущие ему инакомыслие и неприятие стереотипов, проявился в критике методов обучения некоторых преподавателей, шаблонно следовавших букве программы. С особым удовольствием Герольд Бельгер посещал лекции ряда преподавателей — истинных мастеров своего дела, именно они, по его признанию, оказали исключительно благотворное влияние.

Не кто иная, как доктор филологии, профессор и крупный ученый-фольклорист Нина Сергеевна Смирнова пробудила особый интерес Бельгера к русскому фольклору. Нина Сергеевна слыла строгим, компетентным педагогом. Лекции профессора Смирновой по русскому фольклору, насыщенные ярким фактологическим материалом, мягким юмором завораживали студентов и вызывали неподдельный интерес Г ерольда Бельгера. Он по сей день помнит увлекательные лекции о жанрах русского народного творчества, проиллюстрированные русскими частушками:

С неба звездочка упала,

Упала и растаяла,

Поп за милкою гонялся,

Попадьиха лаяла…

Или:

Как в Таганроге,

Как в Таганроге,

Как в Таганроге

Случилася беда.

Ох, как убили,

Ах, как убили,

Ой, как убили

Батюшку — царя.

Или:

Милка “ча”, да милка “чо”

Милка чакаешь по “чо”?

‘’Я не “ча”, да я не “чо”,

Если чакну, ну так “чо”?!

Словесная игра, инструментовка, озорство и лукавство, филологический изыск и богатство русского фольклора в подаче талантливого преподавателя вызывали взрывы смеха и покоряли учеников.

Экзамены Нина Сергеевна принимала строго. Высшей оценкой на ее экзамене считалась тройка. Юноши встречали большую снисходительность, нежели девушки, но получить пятерку у нее было практически невозможно. Оценку “пять” заслуживал лишь Володя Маркович (ныне профессор, член-корреспондент Российской Академии наук), Нина Сергеевна публично, по всей строгости опрашивала Володю в течении полутора часов. На экзаменах студенты не опрашивались лишь по учебной программе. Профессор Смирнова полагала — студент должен знать ее в обязательном порядке, потому вопросы касались общей культурной направленности, интеллектуального развития, аналитического мировосприятия, что было по душе студенту Бельгеру.

Бесконечно любившая Алма-Ату, Нина Сергеевна прожила последние годы в Ленинграде, однако перед кончиной изъявила последнюю волю: похоронить урну с ее прахом в столице Казахстана. Что и сделали благодарные ученики, среди них был Г ерольд Бельгер, они выразят ей признательность, выхлопотав в акимате разрешение: установить мемориальную доску на фасаде дома, где жила наставница.

Неизгладимое впечатление на студента Бельгера произвел Давид Николаевич Николич, читавший древнерусскую литературу. Прекрасный лектор, эрудит. Он был всего лишь старшим преподавателем, но его колоритная натура, манера держаться, выдавали в нем человека интереснейшей судьбы. Давид Николаевич получил блестящее университетское образование во Франции, занимал пост секретаря М. Горького по ликбезу, был сослан в Казахстан. Обладатель богатырского сложения и огромных познаний в истории литературы, критической мысли и философии, с грациозной артистичностью читал лекции, будоражившие юные души, подстегивавшие в них любознательность.

Спокойный, миролюбивый, вдумчивый Ефим Иосифович Ландау вел курс советской литературы. Зная казахский язык, Ефим Иосифович легко и с удовольствием общался с казахскими ребятами на их родном языке. Он уже знал студента Бельгера со вступительных экзаменов. Часто после лекций в пустой аудитории наставник и студент увлеченно беседовали о литературе, компаративистике и других занимательных вещах.

Совершенствование своей русской речи целиком и полностью захватило юношу, благо в этом ему содействовало немало сильных преподавателей. В успешном освоении русского языка немало помогла Герольду Бельгеру Софья Фатыховна Халитова. Эта изящная, красивая женщина являлась куратором группы “Б”. Обладая недюжинными организаторскими способностями, она устраивала полезный досуг для своих подопечных, водя их на экскурсии, театры, кинотеатры. Свой предмет она объясняла студентам с редким упорством и терпением. Ведя практический курс русского языка, она стремилась к главному — досконально приобщить студентов к русской грамоте.

Не менее увлекательно методику преподавания русского языка в казахских школах вела Халима Адамовна Бекмуха-медова, супруга знаменитого и гениального историка Е. Бекмаханова. За годы обучения между студентом Бельгером и Халимой Адамовной установилась, прочная по сей день, взаимная дружеская симпатия. Впоследствии, будучи соседями, уже именитый писатель Г. Бельгер и X. А. Бекмухаме-дова станут поддерживать общение друг с другом, обмениваться новостями, мнениями. Асы своего дела всегда вызывали восхищение юноши. Он сразу проникся уважением к преподавателю Валентине Колосовой. Общее языкознание и курс теоретической грамматики она знала и доносила превосходно и одобряла неподдельный интерес и ревностное отношение к сопоставительной грамматике со стороны студента Бельгера, порой называя его в шутку “Ученым мужем”.

Именно такие качества, как упорство, решительность, целеустремленность Г ерольда подкупали многих наставников. Ставший для немецкого юноши добрым гением Малик Габдуллин, наблюдая за подопечным со стороны, не мог не заметить его склонность к научным изысканиям и то обстоятельство, что способный студент откровенно скучает на некоторых лекциях. Он знал — юный напарник по шахматной игре куда охотней занимается в библиотеках, и потому в 1956 году подписал Герольду Бельгеру разрешение на самостоятельные занятия в библиотеке имени А. С. Пушкина. Теперь каждое утро радостный юноша шествовал мимо КазПИ им. Абая в библиотеку, приветствуя по пути своих сокурсников. За персональным столиком с настольной лампой в аспирантском зале, он проводил чудесные часы, занимаясь самообразованием с девяти утра до позднего вечера. Здесь в хранилище книг он с жадно читал и перечитывал уникальные, недоступные фолианты из редкого фонда, подолгу изучал учебные пособия И. Алтынсарина, конспектировал труды Л. Троцкого, А. Ахшарумова, постигал работы революционеров-демократов 60-ых годов XIX века.

Что до учебы в институте, то юноша аккуратно вел конспекты, предъявлял их по первому же требованию преподавателям, посещая общие лекции, обязательно приходил на зачеты, экзамены, где и проявлялось его преимущество. Ответы из уст студента Бельгера содержали не только объем лекционного курса, но и качественно новые, а то и вовсе малоизвестные преподавателям сведения. Подобная вольность и самостоятельность студента не всем приходились по душе, а инакомыслие, присущее молодому человеку, иных преподавателей просто раздражало. На этой почве порой случались стычки и конфликты, они с трудом улаживались в деканате. Строптивость со стороны юноши далеко не всегда поощрялась. Все четыре года Герольд Бельгер учился на отлично, получал повышенную стипендию, и единственная “четверка” была получена на государственном экзамене по марксизму-ленинизму, против которого юноша всегда выражал сомнения и подозрения.

Валентина Колосова, отметив склонность “ученого мужа” Бельгера к научным изысканиям, в 1955 году привлекает его к работе в научном студенческом обществе. Герольд Бельгер и раньше тянулся в это общество, члены которого слушали спецкурсы по методике и методологии ведения исследовательских работ и представляли результаты своих самостоятельных трудов на ежегодных конференциях. Тихие часы увлекательного поиска ускользающей истины, неспешное плетение канвы аналитических выводов — вот чего он жаждал все эти годы. Вдохновленный профессором Аманжоловым и подогреваемый неподдельным интересом Г ерольд принялся за работу над личным проектом в сфере сопоставительной грамматики. Параллельно он обратился к издавна любимой теме этимологии и разнообразия казахских имен. Жизнь в ауле, наполненная красотой и своеобразием культуры казахов, их имен переполняла его и искала отражения.

Осознав, что: “казахская ономастика — удивительная, поразительная, увлекательная наука”, юный Бельгер с присущей ему основательностью оперативно и грамотно организовал корреспондентскую сеть во всех областях, эти люди преданно и точно исполняли свои обязанности, присылая письма с любопытными материалами, вскоре Г ерольд собрал несколько тысяч казахских имен из разных областей, систематизировал их. Но особое внимание им уделялось исследованию разносистемных и разноструктурных языков. Уже на втором курсе он представил на суд научного общества первый доклад: “Русские предлоги “в”, “на” и их эквиваленты в казахском языке”, этот серьезный труд уже носил в себе черты своеобразного бельгеровского стиля -изобилие примеров на двух языках, вкрапленных в синтезированное полотно аналитики и живого повествования. Доклад имел немалый успех, заняв на Всесоюзном конкурсе лучших научных студенческих работ второе место. Это был настоящий триумф для наставников, ибо первое место занял также студент КазПИ — Володя Маркович с докладом по литературоведению о творчестве И. Тургенева. Победители Владимир Маркович и Герольд Бельгер получили почетные грамоты, подписанные министром образования СССР Румянцевым.

Научная работа, кропотливый поиск были той стихией, где Г ерольд Бельгер мог долгие часы со смакованием анализировать этимологию слова, ощущая полный комфорт и отрешенность от мирской суеты. Обучение на третьем курсе ознаменовалось докладом: “Структура вопросительного предложения в русском и казахском языках”, дабы написать эту работу юноша изучил немалый объем источников на двух языках. Как и первый доклад, эта работа была принята с одобрением и опубликована в научном сборнике КазПИ.

И все же свободные от учебы и научных изысканий часы, юный Бельгер посвящал чтению любимых поэтов: Гёте и Абая. Их величественные образы будоражили юношу. Он давно лелеял идею проанализировать переводы Абая и Лермонтова “Ночной песни странника” И. В. Гёте. В тиши читальных залов, отрешившийся от утех с товарищами, юноша погружался в разноголосое звучание единой песни на трех языках. Оригинальная научно-исследовательская работа: “Ночная песнь странника” Гёте в переводе Лермонтова и Абая”, явилась третьей по счету, и научный руководитель Е. И. Ландау не мог не отметить: студент красочно и проницательно осветил стилевые нюансы и языковые особенности поэтов, озвучивших на родном языке стихотворение Гёте. Созвучие талантов, “духовное родство гениев, формула единых истоков культуры” — тема эта уже в этот период стала любимой для юного Бельгера. Он прекрасно понимает, насколько благодатна эта тема для дальнейших разработок. И потому делает для себя пометки на будущее — расширить свои дальнейшие исследования в творчестве двух поэтов, дабы сделать ноту созвучия чище, сильнее и объемнее по диапазону. Бельгер неустанно изучал подлинники и переводы Абая, свыкаясь с мыслью: феномен Абая — поэта и мыслителя нельзя ограничивать лишь в рамках национального явления. Абай, как большинство выдающихся творцов разных народов, таких как Шекспир для Англии, Пушкин для России, Данте для Италии — явление интернациональное, “гений высокого духа многих народов”. К сонму “гениев высокого духа”, земных избранников, относился и М. О. Ауэзов. Отзвук ауэзовского слова все еще звучал в душе немецкого юноши с тех пор, как мугалим Жилгельды Муканов произнес на школьной сцене фрагменты из “Пути Абая” и трагедии “Абай”.

За время учебы а Алма-Ате юному Бельгеру посчастливилось трижды увидеть воочию казахского классика: первый раз в марте 1957 года под сводами Академии наук Казахстана проходила двухдневная конференция: “Первая казахская эпопея”. Второй раз в КазПИ имени Абая Мухтар Омарханович Ауэзов подробно рассказывал студентам о своей работе над очередным вариантом драмы “Енлик-Кебек”, а третий раз в старом здании ТЮЗа, где Мухтар Ауэзов встречался с большой группой советских писателей, приехавших на юбилей казахского классика. Подробности этих встреч врезались в память Герольда Бельгера с поразительной четкостью. Юноша с упоением впитывал вдохновенную, обстоятельную речь Ауэзова. Речь писателя, начинавшаяся поначалу тихо и скованно, плавно расправляла невидимые крылья, парила и обволакивала слушателей дивными красками, оригинальными суждениями, ораторскими приемами, была “внутренне ритмизированная, с ассонансами, с разными поэтическими тропами, риторическими фигурами и приемами, столь свойственными веками шлифовавшемуся казахскому устному речестрою”. Внимать речи Мухтара Ауэзова, по признанию Г ерольда Бельгера, было “сплошным удовольствием, наслаждением. Колдовская сила его искусной речи, построенная на глубинных традициях высшего искусства номадов — красноречии, завораживала и запоминалась навсегда”. Культ Мухтара Ауэзова в душе юного Бельгера упрочился на всю жизнь и в своем поклонении немецкий юноша не был одинок.

В 1957 году Герольд Бельгер перешел на третий курс. Имея за плечами солидный багаж знаний Герольд и его друзья — ребята из аулов, живущие в общежитии, взирали на учащихся младших курсов крайне снисходительно, но худой парень по имени Аскар Сулейменов, невольно приковывал к себе пристальное их внимание. Он был для них загадкой, хотя все знали — Аскар учится на первом курсе литературного факультета. Живя в общежитии, Аскар держался обособленно и не был похож на иных. Он ночами напролет читал толстые книги при свете электрической лампочки, расположившись рядом с вахтершей. Старшекурсников раздражал этот смуглый парень из Созака жадно “глотающий” объемные тома иностранных авторов. Они недоумевали: как же так? Неужели он прочел всех казахских и русских писателей? Или, может, специализируется по иностранной литературе? Хвастун, должно быть. Фрондер…

Единомышленника в лице Аскара Бельгер обрел спустя годы, чему способствовала именно любовь к М. Ауэзову. Как-то поднимаясь по лестнице КазПИ, Г ерольд увидел Аскара. Тот пристально глядел на кроны тополей и, казалось, был чем-то опечален. Аскар почтительно поздоровался со старшим товарищем и задал неожиданный вопрос: “Как вы относитесь к Мухтару Ауэзову?”. Чрезвычайно живой и увлекающийся Аскар имел свой метод постижения творчества мировых классиков, он отводил изучению произведений и биографии писателей, поэтов, композиторов определенный отрезок времени — “сезон”. В эти сезоны полного погружения он всецело проникался мировоззрением, мироощущением писателя, пропуская через себя весь творческий потенциал мыслителя. Переживший “сезоны” Кафки, Хемингуэя, Борхарда, Белля, Төттімбета, Қүрманғазы, Листа, Баха, переболев философией Ницше и Шопенгауэра, Аскар к моменту встречи с Бельгером переживал “сезон” Ауэзова. На поставленный вопрос Герольд искренне ответил:

— Ауэзова я боготворю. Из всех казахских писателей он именно тот, кого я считаю настоящим писателем. Он — аристократ духа.

Импульсивный Аскар пришел в волнение, обнял старшего друга — Геке, как он его называл:

— Как я вас люблю…

С этого момента между юношами завязалась дружба, основанная на обоюдной тяге к нонконформизму. Задира Аскар, нестандартный, отличающийся от иных, был исключительно уважителен к Герольду, обращался к другу на “вы”. Их искренним взаимоотношениям суждено было продлиться многие годы. Они проводили долгие часы за беседой на самые разнообразные темы об истории, культурологии, литературе, критике в аудиториях института, в комнатах общежития. Аскар, по признанию Бельгера, был более начитан, дерзок и обладал интеллектуальным своеобразием, и был гораздо выше по многим параметрам, хотя оба они являлись выходцами из аула.