Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Вернувшись домой от брата, я стал снова, как это уже вошло в привычку, копаться в архиве Отца и вдруг неожиданно по-новому воспринял его слова:”Я не желаю в угоду кому-то стоять на голове в этом перевернутом мире”. Перевернутый мир не есть ли антимир? Странным вдруг все показалось в этом антимире; мы живем чтобы мыслить, а нас вынуждают рассуждать одинаково, мы хотим видеть мир по-своему, а нас заставляют смотреть на все “как все”. Нас научают верить формам и ярлыкам, не одобряя попыток заглянуть в суть. Мы не можем даже представить себе, что под важным мундиром может скрываться ничтожество, что за депутатским значком может биться холодное, корыстное и равнодушное сердце…

Истинно мыслящий вынужден скрывать свои мысли от других, прекрасно понимая, что в них содержится, как и во всякой правде, элемент крамолы, хотя они и не направлены против какого-то определенного человека, социальной группы или политической системы. Всем нужны вперед смотрящие и никому не нужны в глубину видящие. Наверное, одним из глубочайших страданий является вынужденное сокрытие знаний в себе и невозможность передать их другим, предварительно подготовленным интеллектуально и нравственно к такой передаче. Обогнавший время своего общества утешается, наверное, мыслью, что накопленное им пригодится в будущем каким-то непознанным пока мирам. И все же, такому человеку необходим понимающий или стремящийся понять собеседник, как воздух для дыхания. Но в антимире, кажется, нет атмосферы пригодной для дыхания таких личностей. Антимир — это наш мир, в котором мы завязли в своем существовании, а не тот, дающий жизнь мир, который мы в безосновательном самомнении и с плохо скрытым страхом называем антимиром. Может, тот антимир и есть истинный вечный мир.

И еще, повторял Отец, нельзя называть скрытным того, кто не отдает самые сокровенные знания людям до тех пор, пока не придет час; это было бы равносильно тому, чтобы дать ребенку поиграть с боевой гранатой. Одиноким проходит воин по Пути, на котором зреют, наливаются мудростью и жизнью его убеждения. Путь требует отрешенности и мужества даже на первых шагах, когда щупал ьцы внешнего мира еще крепко держатся за человека, когда особенно трудно отринуть все чужое, что недавно было как будто родным, и отказаться от того, что вчера казалось незыблемым и нормальным. Попробуй сказать о том, что ты уже не принадлежишь Физическому миру, что только оболочка твоя производит свои движения среди других сущностей, и ты ощутишь враждебность внешнего мира и все станут преследовать тебя, как чужеродное тело.

Отец знал, что говорил, потому что и тело и душа у него все были в шрамах…

Однажды у нас с Отцом произошел разговор, хорошо запомнившийся мне. Дома было холодно. Он сидел, завернувшись в халат с широкими рукавами, мохнатый и теплый. В окно вливался синий зимний свет с улицы. В руках отца дымилась неизменная сигарета. Он искоса посмотрел на меня и усмехнулся:

— Вчера ты был похож на комсомольского паяца, когда патетически и с надрывом говорил прилюдно о том, что готов отдать жизнь за свои убеждения.

— Это не тема для шуток, — недовольно отозвался я.

— А я с тобой шутить не собираюсь, потому что шутят с равными, -резко оборвал он. — Уверен ли ты в том, что те убеждения, за которые ты так щедро и самоотверженно хочешь отдать жизнь, в действительности являются твоими?

— Иначе бы я не стал открыто говорить об этом, — мрачно вставил я.

— Ты говорил не открыт, а громко, — поправил Отец. — Чужие убеждения ты выдаешь за свои, потому что социум вынужден был их принять, да и то самую упрощенную часть учения, которое система выбрала как истину в последней инстанции. В официальной безбожной религии есть свои миссионеры, проповедники, духовники и черные кардиналы, а все остальные — послушники, в том числе и ты. Не принимаешь ли ты чужой интерес за свое убеждение? Жизнь твоя, даже такая глупая и никчемная, не принадлежит тебе, поэтому ты не имеешь права отдавать ее. Все учения претендуют на владение истиной в последней инстанции. Зачем же слепо верить всему, что нам стараются внушить? В этом, может, самом важном вопросе нужен аналитический подход, некоторая доля скептицизма, и только когда собственный опыт станет знанием, ты сможешь говорить об убеждениях, да и то не как об окончательной истине. В будущем не разбрасывайся безответственными словами, иначе всегда будешь выглядеть хроническим глупцом или лукавым демагогом.

— Но я искренне…,- начал было оправдываться я, но он жестом руки остановил меня:

— Искреннее — это глубоко сокровенное. Оно не произносится вслух на официальных сборищах, а вырывается из сердца в редкие минуты общения с родственным и понимающим человеком. Что же ты притих? Или раздумал отдавать жизнь за дело Ленина и партии?

— Я пока еще не раздумал, а раздумываю, — пробурчал я.

— Если ты вместо вождя будешь думать о родине, а вместо партии -о народе, ты быстрей поумнеешь, потому что родина и народ истины вечные для нас в этом мире. А если они перестанут быть вечными в потустороннем мире, то зачем мне бессмертие, когда существование мое потеряет смысл? Я дал тебе подсказку, а дальше думай и действуй сам. Будь всегда вместе с народом и ты не узнаешь одиночества. Иди дорогой народа и ты не заблудишься,- Отец немного помолчал и добавил. — Если тебе тяжело общаться со мной, то иди к Шерхану.

— Можно подумать, что с ним общаться легче, — пожал я плечами. Отец сказал:

— Шерхан самоотверженный человек. Он не просто ориентируется на родину и народ, а живет их жизнью, являясь органичной частицей этого вечного, поэтому душа его наполнилась мужеством и он срывает маскировочные халаты со всех лживых и вредоносных персон, невзирая на лица, не думая о последствиях для себя.

— А ты жил такими же принципами? — спросил я.

— Это тоже было частью моих убеждений, — ответил он и я понял, что к дальнейшему разговору в этом направлении я не готов.

Не скрытность заставила Отца замолчать; он просто решил, что внесенной в мой сырой ум сумятицы для первого раза было достаточно. Я должен был остановиться и подумать, прежде чем сделать новый шаг.

Возможно, с того самого давнего дня я начал стараться не голосить прилюдно о незрелом. Но это не всегда спасает от промашек, потому что то, что вчера казалось мудрым, глубинным и зрелым, сегодня оказывается зеленым, горьким, неспелым, и я снова испытываю стыд, похожий на гнев на себя.

Но надо, наверное, пытаться быть во всем и везде, оставаясь здесь, то есть, в себе; иным путем, кажется, невозможно сохранить себя и созидать свой мир, свои программы видения. Видимо, следует сначала послушать свое сердце, и если оно принимает какое-то чужое откровение, которое может стать твоим по мере его познания, тогда можно обратиться к разуму, и если он победит в упорном сражении рать сомнений, тогда нужно призвать веру, и если она придет, то тогда только надо идти без колебаний этим путем.

Об этом разговоре я помнил подспудно всегда, потому что меня удивляло то обстоятельство, что коммунист, не щадивший жизни ради Советской Родины, самый близкий человек, призывал меня не верить всему, что составляло мой мир, что внушалось с самых пеленок. Я даже начал подозревать Отца в неверности нашим идеалам, в определенном лицемерии, и все эти грешные сомнения причиняли мучительные страдания. Но однажды он призвал меня к себе и заговорил с суровой болью:

— Существует такое понятие как “вырождение”. В первоначальном виде все учения гуманистичны и идеальны, но когда они облачаются в доспехи догм, то становятся собственной противоположностью. Идеалы коммунизма притягательны, чисты, благородны и человечны, но его проповедники, миссионеры и епископы извратили светлое учение, научно базировавшееся на трудах многих поколений утопистов, мечтавших о счастье человечества. Самым большим недостатком коммунистического учения было то, что из него изгнали Бога. А без Бога нельзя надеяться на долговечность любого учения. Да и от общежития и общепользования толку мало, потому что народ в большинстве своем не приемлет этого, потому что человеку свойственно создавать помимо окружающего еще и свой мир в меру своего понимания. Я предостерегал тебя от слепой веры в вырождающееся образование-нарост, противоречащий законам развития. Родину, однако, не выбираю т, и если над ней сгустятся тучи, я снова пойду без колебаний защищать ее… И еще… Родина, она и есть Родина… без всяких там эпитетов. А теперь пошел вон! Я устал.

Прошли годы. Уже не было рядом Отца. Со страниц газет и с трибун стало модным поносить партию и ругать Советскую власть, хотя у Советов никакой власти и не было. Бранили те люди, которые при партии катались, как сыр в масле. И было в этом что-то непорядочное…

Мы успели сделать несколько глотков свободы, когда угрозой над ней нависли кратковременные скоморохи из ГКЧП. И тогда многие поняли, что дальше в удушливом климате жить невозможно. Дышать стало легче, но все-таки трудно понять, зачем надо было оплевывать собственное прошлое и зачем было нужно разрушать не такие уж и плохие завоевания социализма… Я понимаю ностальгию некоторых своих сограждан, сам занимаюсь бесплодными сомнениями и сравнениями, но признаюсь себе, что в прежнем мире жить бы уже не смог. Я бесконечно благодарен новому времени и Президенту республики за то, что свободно взметнулось синее знамя с жизнедарящим солнцем и могучим орлом. За то, что Казахстан стал суверенным государством. За то, что материнский язык был поднят из грязи унижений. За то, что вернули народу забытые имена. За то, что возвращена национальная история. За то, что у нас есть свои сарбазы, жауынгеры и уланы…

За многое можно и упрекать… за безработицу, за разваленные хозяйства, за засилье иностранцев, за чудовищные расценки на тепло и свет, за повсеместные обманы, за коллапс производства, за рост преступности, за пренебрежение к духовности, за поощрение спекулянтов, за равнодушие к старикам и детям и за многое другое.

Но если подумать и сравнить, то что бы выбрал хотя бы немножко думающий человек? Неужели за кусок хлеба с маслом он отдал бы свободу? Неужели на модную тряпку променял бы он синее знамя?

Иноземцы не вечны в Казахстане, как и другие пришельцы. И бедность наша временна и преходяща; задымят заводы и фабрики, заколосятся поля, все будут накормлены и получат работу. Но кто будет хозяином над нами? И главное, сохраним ли мы свободу для будущих поколений?…

Я не собираюсь менять Родину на кусок сала, поэтому буду поддерживать Президента с верой, что он произведет в стране достойные перемены и заставит свое правительство думать прежде всего о нуждах народа и о будущем страны, что парламенту не будет нужды пользоваться эвфемизмами и называть стыдливо антинародные законы — непопулярными… Я верю, что даже в управленческих структурах этого мира есть ясные души и чистые сердца. Я буду поддерживать их, хотя они не нуждаются ни в моей поддержке, ни в моем одобрении.

Порой мне думается, что души чистые принадлежат особому миру более или менее очищенной антиматерии и в этот мир когда-нибудь возвратятся, если не тронет их земная грязь и ржавчина. Но даже в этом случае, хочется верить, ясной душе будет дана возможность очищения не в нашем земном, а в другом, хотя и материальном тоже, но более совершенном мире.

Конечно, вещное окружение не вечно; даже материальный огромный мир конечен и подвержен разрушению, не обладая абсолютизированным бытием, владея только становлением и кажущимся исчезновением. Но становление есть изменение, и нет абсолютного исчезновения даже для материального, претерпевающего превращения. Вечен, наверное, антиматериальный мир и вечна, может быть, душа, которая и есть заряженная жизнью частица антиматерии, вживленная в физическую плоть. Впрочем, кто способен постигнуть истину, которая находится, видимо, где-то вне логики, где-то выше самого могучего человеческого разума, самых тонких чувств и ниже глубин подсознания.

У нас с Шерханом ага есть общий знакомый, возрастом моложе нас, увлеченный джигит, прекрасный, чистый, духовный человек, безмерно любящий народ и родную землю, умный и пытливый ученый и писатель Аслан Жаксылыков. Мы часто встречаемся с ним и беседы всегда интересны и содержательны. Наверное, знакомство с ним тоже является каким-то предопределенным явлением для нас, но суть этого предопределения пока еще не раскрыта мной.

Однажды мы сидели в нашем доме и вели самый обычный разговор. Шерхан ага похвалил Аслана за его серьезную и глубокую книгу о суфиях Туркестана. Аслан оживился и принялся рассказывать об особенностях этого духовного пути, о разнообразии и единстве дервишских орденов, о том, что танец суфия всегда строго согласуется с движением звезд, о великих учителях степи, таких, как Арыстан Баб, Ходжа Ахмет Яссауи, Домалак Ана, Рабия Хаиум, Бекет Ата…

Шерхан ага слушал его очень внимательно и заинтересованно, а Аслан уже начал рассказывать об удивительно глубоких и наполненных символическим содержанием своих снах, в которых он совершал удивительные полеты. В этих странствиях к нему приходили духи-хранители воды, зверей, деревьев…

— А однажды ко мне явился Баурджан ата. Я не сразу узнал его, потому что одет он был в доспехи древнего воина. Он был задумчив и как будто не замечал меня, я не решался его окликнуть. Но вдруг он поднял на меня глаза, из которых хлынул потоком грозный и в то же время добрый свет и сказал: “Ты вовремя пришел к моим детям. Мир тебе! А им дано беспокойство. И оно пребудет с ними до тех пор, пока я не перестану будить их сердца”. Сказал, вырос до исполинских размеров и ушел, перешагивая через горы.

Шерхан ага хмыкнул и спросил:

— На тебя еще не навешивали ярлыки?

Аслан растерялся и не сразу сумел дать ответ. Он улыбнулся и признался:

— Меня по-разному называют. Но это их субъективное мнение. А поскольку оно остается с ними, то мало меня волнует.

— Ты занял достаточно правильную позицию, — сказал Шерхан ага, — поэтому, я думаю, что тебе не грозит опасность стать пятнистым от наклеек, как чемодан туриста. Уж лучще быть пятнистым, как снежный барс. Тем более, что имя твое требует слитности, силы, ума и единения с природой.

Аслан улыбнулся и промолчал.

— Тем, кто любит наклеивать ярлыки, навешивать их на Аслана не совсем интересно, -сказал я, — потому что он их просто не замечает. Он вобще не от мира сего, хотя и живет в миру.

— Но ведь и Конфуция многие до сих пор понимают поверхностно, однако он пережил века, — усмехнулся Шерхан ага. — А тебя не обвиняли в преклонении перед Востоком?

— Но вас в парламенте один депутат тоже обвинил в национализме. Он крикнул: “Муртаза, вы — националист!”. А вы ответили: “И этим горжусь”,- заметил Аслан.

Шерхан ага рассмеялся:

— Рабочая перепалка в парламенте стала достоянием гласности. Просто, мы с тем депутатом по-разному понимаем значение слова “национализм”. Во всех других странах это нормальное понятие, не содержащее в себе криминала, и только в нашем бывшем отечестве, где все нормальные категории были донельзя искажены, национализм превратился в чудовище. Я говорил о великой несправедливости, об истории моего народа, о родной земле, поруганной и ограбленной, отравленной и истощенной, о материнском языке, на котором стали стыдиться говорить наши дети, становясь манкуртами, о священных для нас понятиях. Но я не оскорблял ни чужецветных глаз, ни чужеродной речи, ни чужой земли и чужих обычаев, и все же меня назвали националистом. В свое время и на Бауке навесили этот ярлык за любовь к своему народу. Ты не будешь исключением, потому что наши оппоненты пришли из ненормального прошлого и все еще мыслят старыми категориями. Ярлыков старых и новых до сих пор не перечесть. Пиши искренне и чисто, иначе тебя не простит Тенгри. Путешествуй по своему Пути, оставляя засечки-ориентиры для всех, кто надумает следовать за тобой.

Шерхан ага, прощаясь, поднялся с места. Я пошел проводить его до двери. В прихожей он сказал:

— Странный и ясный мальчик.

Это была похвала в устах Шерхана ага, которой редко кто удостаивался.

Можно говорить до бесконечности, до той самой беспредельности, которая может в конце концов открыть свои тайны, когда закончится Физическая человеческая конечность. Нужно не спорить, а беседовать с единомыслящим и единочувствующим человеком, дополняя и обогащая друг друга. Но даже в этом случае не прийти к истине, зато можно накопить большие чувства и великие знания. Такое общение пробуждает то, что мы привыкли называть вдохновением, если собеседник сумел вдохнуть в тебя неодолимое желание действовать, работать, созидать, царапать пером по бумаге.

Наш мир для нас противоречив, но для кого-то же он целен, и если понять это, то можно попытаться приблизительно определить в нем место человеческого разума, обычного земного мышления. Можно полагать, что мир во многом противоречив именно из-за суждений людских, из которых прорастает нечто называемое мировоззрением, в большинстве случаев — искаженным. Из этого же рождается то, что мы в самомнении определяем как миропонимание, которое тоже нередко ложно. И отсюда же идет то, что мы обозначаем как миротворчество или миростроительство, почти всегда разрушительное и вредное.

Определив для себя место мышления в мироздании, можно примерно начать догадываться о значении творчества как акта диалога с чем-то более высшим, чем человек, как молитву несчастного, но имеющего гордость создания, обращенную к Абсолюту. Осознав это, уже не трудно прийти к утешительному для человеческого существа выводу, что творческая личность является своеобразным посредником между современным обществом и высшим разумом, а в редких случаях и между будущими поколениями людей.

Непонимание этого положения заставляет лидеров относиться к творчеству с пренебрежением, что отбрасывает общество назад в его духовном развитии. Только художник и мыслитель, наверное, понимают, что если бы история человечества начала развиваться гуманитарным, а не технологическим путем, то люди стали бы более совершенными, достижения цивилизации были бы достигнуты более достойным образом и иные миры, больше не опасались бы вступать с нами в контакты, а духовные силы не стали бы пренебрегать нами. Возможно, творческое вдохновение в какой-то мере приближает писателя к почти полному слиянию с живым антиматериальным космосом, потому что в эти редкие минуты рождается максимально возможная на этой планете гармония человека и духа. Слова, описывающие эти состояния, являются бледными отражениями истинного. Выразить словами все откровения, полученные в эти редкие минуты, невозможно в повседневности, дай опасно, потому что большинство еще не готово к их восприятию. Недаром Омар Хайям, в последнюю минуту жизни просивший у Аллаха прощения за познание Его, писал:

Тайны Мира,

Как я записал их в тетрадь,

Головы не сносить,

Коль другим рассказать.

В истинней борьбе идей никто, наверное, не будет правым до конца, но это драма, из которой есть выход. И наше счастье, что эта борьба не всегда является трагедией, из которой уже выхода нет. В конечном счете, это всегда борьба правого с неправым, только здесь правый не до конца убежден в своей правоте, а неправый не понимает вовсе своей неправоты. И не следует, наверное, искать виноватых, когда следует искать Истину.

Я почему-то верю, что с окончанием земной жизни не прервется путь поиска, потому что истина слишком велика и далека, чтобы успеть ее познать за такой короткий срок.

Шерхан ага пытливо спрашивает:

— Любишь ли ты жизнь?

Я отвечаю:

— Я ее не ненавижу; она является необходимым средством познания на определенном этапе бытия.

Шерхан ага задает вопрос:

— Любишь ли ты мир?

— Этот мир является средой моего обитания, поэтому я принимаю его, несмотря на то, что он во многом не соответствует моим представлениям о гармонии.

Немного помолчав, Шерхан ага обращается ко мне с новым, с одним из самых важных, может быть, вопросов:

— Кто твой друг?

Я немного замешкался, прежде чем ответить, но все же сказал:

— У меня есть “подруга”, которая всегда рядом со мной с самого рождения. Она дает мне советы, предостерегает от самых ужасных ошибок, иногда пугает до умопомрачения, часто заставляет действовать вопреки моей лени, вынуждает вести странные диалоги с самим собой, ни на минуту не оставляет меня, постоянно ведет к какой-то непостижимой цели, очищает от мелкого, маловажного, наносного, просит быть всегда искренним, защищает от непоправимого зла. Она ведет меня к какому-то непознаваемому выходу, но в то же время ничего не обещает и никогда не обманывает. Я не тороплю ее, но и не пытаюсь от нее убежать. Я с глубоким уважением отношусь к своей подруге, потому что суть ее есть великое таинство, а имя ей — Смерть. С ней мы дойдем до какой-то закрытой двери. Она откроет ее для меня и мы перешагнем порог вместе.

Шерхан ага странно посмотрел на меня:

— А кто ты?

— Не знаю. Но я хотел бы немного понять, кто есть Отец и кто есть вы, — признался я.

Шерхан ага молча встал и ушел. Я понял, что должен идти за ним.

Я иду за старшим братом, все время чувствуя, что безнадежно отстаю от него. Он уходит от меня все выше и выше, все дальше и дальше, становясь в то же время ближе. С земными он земной, с врагами он — воин, о простыми людьми — он прост, с фальшивыми -зоркий, с опасными — бдительный, с умными — мудрый, с детьми -бесконечно добрый. Мне немыслимо догнать его на крутой дороге жизни, но он сделал для меня главное — указал Путь.

Золотые ветры Жуалы, драгоценные ручьи Тюлькубаса… Разве сумел бы полюбить я вас и своих бедных, но гордых родичей-горцев, если бы не Отец и Шерхан ага?! То ли Родина влилась в меня, то ли я растворился в Родине… не знаю, да и разве имеет значение, каким образом даровано чистое счастье!!!

Я не стану убегать от подруги и не стану торопить ее; она лучше знает, как поступить со мной. Я уйду с ней без жалоб и упрека, потому что твердо знаю, что и на небесах есть мой родной аул, моя Родина, мой дом, имя которому — Казахстан.

Во имя Аллаха, великого и милосердного! Пусть будут вечно живы мой народ и моя Родина! Пусть никогда не льется на улицах кровь моих несчастных и многострадальных, но таких терпеливых сограждан! Пусть дороги судьбы наших детей и внуков будут прямыми, долгими и счастливыми! Пусть вечно здравствует моя земная и небесная Родина! Пусть порог моего великого брата будет высоким для врагов и низким для друзей! Пусть жизнь моего брата на этой тяжелой земле будет долгой-долгой, потому что до последнего дыхания я буду нуждаться в его силе, мужестве, мудрости, честности и солнечной человечности! Ауминь! Да примут небеса мою скромную молитву! Аллах акбар!