Герольд Бельгер. Личность и время — Жанна Ескуатова

Затеплившейся было надежде было суждено угаснуть: “Казаков сказал, что ему выгодней плохой подстрочник, чтоб была просто глина, и он мог свободно лепить. Совершенно ложное понятие о переводе. Из глины лепить можно черт знает что. По всему видно, сопереводчиком я не стану, Казаков на это не пойдет, а настоять Әбе не осмелится. Что же… придется делать свой выбор и свой вывод”. Обида -вот что переполняло Герольда Бельгера. Обида за сделанный им подстрочник, он слишком много сил и энергии вложил в рождение подстрочного перевода, чтобы спокойно взирать на то, как в муках рожденное им дитя, иные пренебрежительно считают всего лишь глиной. Уже тогда он понимает, как кощунственно относятся некоторые “обработчики” к подстрочному переводу, да и к любому переводу. Понимает, что без крепкого, по-настоящему творческого трио: автора, подстрочникиста и художественного переводчика ни одно оригинальное произведение не заговорит в полный голос на ином языке.

К тому времени стало очевидно — на ежедневную службу он ходить не сможет. Снова дала о себе знать застарелая болезнь, обостряющаяся каждую осень и весну. Знаменательное знакомство с представителем категории наиболее ценимых Бельгером людей прошедших испытания в ГУЛАГе — писателем Хамзой Есенжановым. Есенжанов обратился к молодому переводчику с предложением сделать подстрочник третьей книги трилогии “Яик — светлая река”. Сразу дав согласие, Г ерольд Бельгер условился с ним приступить к работе в качестве сопереводчика, тем самым обезопасив себя в дальнейшем. Частые встречи в уютной квартире Хамзеке позволили Герольду Бельгеру ближе узнать самобытные личности писателя и его супруги — Софьи Тас-темировой. Яркая Софья Тастемирова, женщина героической судьбы, годы войны провела в ссылке, работала врачом в больнице районного центра Марьевка и лично знала отца Бельгера — Карла Фридриховича. Она особенно радовалась частым визитам Герольда Бельгера, сочетая в своем отношении к земляку ласковую и внимательную чуткость. В уютном кабинете Есенжанова Бельгер слушает занимательные рассказы хозяина о личности Бахытжана Каратаева -султана, юриста, кадета, члена Второй Думы, вступившего в 1917 году в ряды компартии. Хозяин показывает гостю ценные рукописи Каратаева о колониализме и другие работы, которые в свое время цитировал в своих трудах сам Ленин. Дружеские и теплые отношения между Герольдом Бельгером и Хамзой Есенжановым позволяли им быть предельно честными друг с другом. После своего первого визита, Герольд Бельгер, как человек ответственный, попросил Хамзеке быть строже к его переводу, на что тот “обнял за течи, улыбнулся и как-то по-детскирассмеялся”. Хамзеке, ставшему верным товарищем, Герольд Бельгер посвятит много теплых слов в своих воспоминаниях.

А тем временем заказы на перевод все поступали, но в большинстве своем они неминуемо влекли сложности с оплатой. Подстрочные переводы не оплачивались гонорарами, и посему оплата подстрочникиста зависела от самих заказчиков. Просить их об этом Бельгер не решался, ибо знал: у многих из них, что называется, “в карманах гуляет ветер”.

Зимой 1964 года Г. Бельгер навещает родителей. В отчем доме царили уют, покой и достаток. Здесь подрастала дочь Ирина. После всех мытарств, и тяжелой жизни в городе, вечных поисков денег, бесконечной работы, Герольд Бельгер отдыхает здесь душой и телом. Кутаясь в куцее городское пальтишко, он подолгу любуется, северными зимними пейзажами и фиксирует впечатления в блокноте. С начала самостоятельной жизни ему крайне редко доводилось бывать в отцовском доме, если такая возможность и выпадала, то лишь летом, оттого зимний аул ему особенно дорог.

Он любовался утонувшими в снегу домами, и ему чудилось, что он “попал в снежное царство из сказки или вернулся в детство”. Он вспоминал пору, когда он, приехавший из далекого Поволжья мальчишка, играл со сверстниками, едва только начал постигать этот суровый край и живущих под этим небом людей.

Прекрасен аул в редкие для Северного Казахстана тихие зимние дни. Кругом тишь и покой, искрятся серебристые сугробы, толстым слоем лежащие на земле и на крышах домов. Вездесущий снег заглушает все звуки зимнего аула: лай собак, мычание коров, блеяние овец и коз, разговоры людей. А голубое небо такое глубокое, вглядываясь в него, чувствуешь как летишь и устремляешься в неведомое. Заиндевелые деревья, высятся как сказочные, белокурые принцессы в драгоценных меховых убранствах. В такие минуты Герольду Бельгеру особенно верилось, что эта первозданная красота очищает душу человека и делает его совершенней и краше.

Визит в родительский дом был связан с намерением увезти Иришу, ей предстояло вернуться в Алма-Ату. За тот период, что девочка пробыла в ауле, где некогда рос ее отец, она обрела друзей и товарищей, по-настоящему полюбила природу степного края.

А в Алма-Ате ждала работа. Наступила полоса удач. Время было благодатное, да и работа спорилась: переводы большого лирического очерка А. Нурпеисова “Край родной” и романа X. Есенжанова “Много лет спустя” шли без задержек, Бельгер точно в срок выполнял заданный объем, сохраняя темп и чувствуя вдохновение. На этот период приходится его встреча с композитором и ученым Ахметом Жубановым. Перевод книги композитора “Соловьи столетий” сразу заинтересовал Бельгера, и он, не мешкая, сделал несколько пробных страниц. Аха, выслушав перевод, остался довольным и пообещал: “Гонорар тебе выдам из Музфонда”. Решено было начать работу над переводом, как только Жубанов прояснит вопрос с гонораром.

Подойдя к своему тридцатилетнему рубежу, живя насыщенной событиями и напряженной работой жизнью, Герольд Бельгер становится свидетелем полной трудового, суетного, тщеславного, исполненного благородства, честолюбия и мелкого расчета — разнообразного, противоречивого существования писателей. Творческие люди, чья жизнь напоминала красочную ярмарку, окружали Г ерольда Бельгера, охотно наблюдавшего их. В дневнике он делает записи, описывающие знакомых собратьев по перу, им даются любопытные характеристики, преисполненные мягкого юмора, и в то же время искренние и правдивые. Помимо этих набросков между переводами, Герольд Бельгер всерьез приступает к собственным произведениям. В них обнаруживается склонность Бельгера к документализму — преподносить жизнь в ее подлинном облике, ничего не меняя и практически почти не домысливая. В дневнике Герольд Бельгер делает признание: доступ в литературу стал возможным благодаря старшему другу и наставнику Абдижамилю Нур-пеисову. Хотя давнее, неистребимое стремление Бельгера к литературному творчеству возникло с ранних лет, тем не менее, приобщил Бельгера к литературному миру именно Эбеке, это Герольд Бельгер помнит и подчеркивает постоянно.

Тем временем работа над второй и третьей книгой “Крови и пота” продолжалась. Бельгер многому научился у старшего друга. Ставшая притчей во языцех, привычка писателя бесконечно править свои тексты многими воспринималась как причуда чрезмерно требовательного профессионала. Бельгер всецело согласный с Эбеке, поддерживает методы работы друга и скептически взирает на скороспелые произведения. Он метко именует их: “эпидемически опасным халтуртрегерством», или словами А. П. Чехова — “курьерским скорописанием”. Он полностью разделял мнение Калтая Му-хамеджанова об подобных книгах — “из каждой из них можно выжать по два ведра воды…» Своим принципом: “Искусство — беспредельно”, Абдижамил Нурпеисов созвучен Н. В. Гоголю, который советовал писателям переписывать свои произведения по восемь раз, а Лев Толстой утверждал: “Надо отбросить писать без поправок. Три, четыре раза-это еще мало”. Данным советам Әбеке следует всегда и учил этому младшего коллегу.

Легко обретя друзей и знакомых в лице казахских литераторов, Герольд Бельгер со временем заводит знакомство с русскими писателями: Шеметовым, Домбровским, Пантельевым и другими. Наслышанные о талантливом переводчике Бельгере, они предлагают Герольду Карловичу работать с ними над переводами на “равных правах”, в соавторстве, что не могло не вызвать радостного энтузиазма со стороны молодого переводчика. Уже к лету 1965 года Бельгером были переведены за весну: “…две книги Әбе (Нур-пеисова) /24 печатных листа/, роман Хамзеке (Есенжа-нова) /17 печатных листов/, очерк 1,5 печатных листа и повесть Ныгмета (Габдуллина)/4 печатных листа/. К осени прибавится еще один роман /20 печатных листов/. Вот сколько перетолмачено, а в кармане ни шиша. И надо ехать всей семьей в аул. Как?!».

Родители в письмах к сыну настаивали, чтобы он чаще навещал их с семьей. Что он и делал летом, когда удавалось выбить гонорары, Раиса Закировна освобождалась, наконец, от работы в школе, а Ириша выходила на каникулы. За время, что Г ерольд Бельгер провел в городе, “аул стал неузнаваем: не осталось ни одной землянки, ни одной мазанки, крытой дерном. Раздвинулось, раскинулось село, смело вышло из леса. И только старая заброшеннная кузница как память тех лет, сиротливо стояла на заросшем бурьяном пустыре”. Сразу по приезде в аул Герольд Бельгер захаживает поздороваться к аксакалам согласно старинному обычаю. Визит в дом дедушки Ергали всегда был одним из первых, почтенный старец, радуясь этому, читает Кире свои стихи, обменивается аульными новостями, вспоминает детские годы Бельгера, когда в ватаге ребятни выделялся шустрый, быстроногий, как “жел аяк” (ветроногий), “Сары бала”. Горожане вливались в будни аула, живя единой семьей и едиными заботами. Дни, проведенные в отчем доме, еще отразятся в творчестве Бельгера.

Осенью 1965 года на счету Герольда Бельгера было четыре переведенных романа. В соавторстве с Иваном Щего-лихиным, он переводит две повести Н. Габдуллина, увидевшие свет в “Просторе”. Все чаще к нему стали обращаться многие из литераторов, как к талантливому переводчику, знающему два языка. По просьбе Габита Мус-репова Бельгером были переведены “Первый фонтан”, совместно с В. Новиковым четыре рассказа “С натуры” — увидевший свет “Первый фонтан” имел необычайно большой успех, что еще раз убедило Габита Мусрепова оценить в Бельгере дар переводчика.

Неустанный труд нисколько не облегчал тяжелое положение семьи. Жилищные условия не улучшались. Они жили в небольшой квартире-полуторке на улице Каблукова рядом с клиникой для душевнобольных. Боли в ноге усилились, отчего Г ерольд Бельгер редко приезжал в расположенный в центре Алма-Аты Союз Писателей. Не было даже телефона: “Живу как на высылке” — отмечает он в дневнике. Каторжная работа над переводом нескончаемой вереницы романов, повестей, пьес, изрядно выматывает его. Но тяготит не только безденежье, сознание подтачивала, усиливающаяся с годами, мысль об оторванности от своей национальной среды. Имея две опоры в лице казахской и русской литературы, Бельгер нуждался в третьей — родной немецкой, необходимой “для душевного равновесия”, для поддержания духовных сил. Его терзало происходящее вокруг — “немецкий вопрос” в стране зашел в тупик. Немецкие книги не издавались. Немецких школ не существовало. Культура немцев чахла. Все немецкое замалчивалось. Он выписывал “Нойес лебен”, но материалы на ее страницах казались ему беззубыми в национальном вопросе: отсутствие правдивых и острых материалов и это когда целый народ нуждался в подъеме национального самосознания! — все это нагоняло тоску и безверие. Часто бессонными ночами Герольд Бельгер как молитву шепчет строки Генриха Гейне: “Когда я думаю о Германии в ночи, тогда сон мой рассеивается в прах, я не могу больше смыкать веки и горячие слезы текут по моим щекам”.

Директива Верховного Совета от 1964 года отменила клеветнический Указ от 28 августа 1941 года, объявив обвинения против российских немцев огульными и лишенными оснований, но судьбы немецкого этноса она решала. Все было по-прежнему. Приезжая в отчий дом, Г ерольд Бельгер дни напролет жадно читает подшивки газеты “Фройндшафт”, ее выписывал и систематически собирал с первого номера Карл Фридрихович. На страницах “Фройндшафт” внимание Бельгера привлекают и радуют произведения А. Геннинга, В. Клейна, Ф. Больгера, Д. Гольмана, А. Реймгена. Читая их Герольд Бельгер ощущал прилив энергии, “душа встрепенулась, жизнь обрела новые краски, новый смысл”. Родник “мало кому известной литературы, которая в те годы именовалась советской немецкой”, давал успокоение и силы для борьбы с ежедневными заботами. Однако среди наполненных бесконечными переводами романов, повестей будней, Бельгер нет-нет да обращался в своих мыслях к теме родной, мало кому известной литературы. Семена раздумий и терзаний упали на благодатную почву, чтобы впоследствии прорасти безудержными ростками дерзания.

Наконец, в декабре 1965 года перевод “Соловьев столетий” стал реальностью. Ахмет Жубанов спешил опубликовать свою книгу к предстоящему в следующем году шестидесятилетнему юбилею. Потому перевод надлежало сделать в кратчайшие сроки, выдавая по шесть, семь книжных страниц в день. Прекрасно осведомленный о бедственном положении переводчика, Ахмет Жубанов оказывал всяческую помощь Герольду Бельгеру, принося на квартиру аванс: “…Я обещал заехать к Жубанову еще в пятницу, но не смог. Скользко. И нога не ходит. И вот через два дня Аха (Ахмет Жубанов — Ж. Е.) разыскал Абе (Абдижамила Нурпеисова -Ж. Е.), чтобы тот показал дорогу, приехал и вручил мне в долг эти деньги, чтобы я мог работать. Очень трогательно.

Я спросил:

— Когда я завершу перевод, вы ознакомитесь с ним?

— Возможно, ознакомлюсь.

— Я знаю не все казахские песни и потому могу наврать при описании мелодий…

—Да уж, — засмеялся Аха. — Порой писательская братия допускает такие вольности.

Я проводил их на лестничную площадку.

— Ну, будь здоров. Заходи в дом, не то простудишься, -сказал Жубанов.

Я, как мог, благодарил его.

Выжимаю по 6-7 страниц /книжных/ в день. Но от такого темпа я могу скоро скопытиться. Тем более, условия неважные… Ужасно лихорадочная пора. Будто сорок волков за мной гонятся .

“Соловьи столетий” позволили Герольду Бельгеру открыть для себя много интересного. Он узнает — первооткрывателями в области изучения казахской музыки были именно немцы: в 80-ые годы XIX столетия в казахскую степь совершил экспедицию музыковед Аугуст Эйхгорн. Он проникся любовью к казахским мелодиям и воплотил ее в замечательный памятник казахской песни — книгу на немецком языке. Эта книга Эйхгорна “Казахская музыка” объемом 196 страниц являет собой кладезь ценных, уникальных сведений для западного читателя. В предисловии к “Соловьям столетий” А. Жубанов упоминает и действительного члена Оренбургской Архивной комиссии В. Карлсона — автора вышедшей в 1906 году статьи “Народные певцы — киргизы в архивной комиссии”, и Г. Пфеннинга, сделавшего нотную запись двух казахских песен в “Этнографическом обозрении” в 1889 году.

О Бельгере заговорили как о профессиональном переводчике, вслед за известностью приходят и знакомства. В середине 1960-х Герольд Бельгер был, что называется нарасхват. Работа запланирована на месяцы вперед, в конце 1965 года он отмечает: “Забронировали ” меня Абу, Зейнолла, Берди-бек. И все в феврале, в марте. Я становлюсь нужным. Это, конечно, радует, и хочется работать основательно”.

В гостеприимном доме Бельгеров одним из частых гостей по-прежнему являлся Аскар Сулейменов, он женился на блистательной красавице, начинающей писательнице Алтыншаш Жагановой и имел сынишку Алишера. Встречи друзей сопровождала любимая обоими классика: с проигрывателя не сходили Бетховен, Бах, Тәттімбет, Курмангазы. За столом рассыпались фейерверки острот, смеха, шел интенсивный обмен интересной информацией. Часто Аскар выносил на суд Бельгера свои рассказы. Вчетвером: Герольд, Аскар, Раиса и Алтыншаш проводили дивные вечера, беседуя на самые различные темы о философии, литературе, искусстве, театре… Эти минуты были островами блаженства посреди океана каторжного, переводческого труда.

Невзирая на постоянную нехватку денег, вечную усталость Бельгер упорно старался следовать главному жизненному принципу, делать любое дело с большим энтузиазмом, что значило в переводе с греческого, — “с Богом в душе”. Часто утомленный Бельгер мысленным взором обращается к гордым и величественным образам Гёте, Абая, их путь и творения несли огромный заряд энергии. После чтения их творений и забыв об усталости, Герольд Бельгер улучает минуту для работы над заветным эссе о созвучии в творчестве Гёте и Абая. Верный своему плану, Бельгер терпеливо собирает дополнительные сведения, читает источники, с целью проложить мосты из единых нот и аккордов в звучании творчества, биографии и даже чувств двух поэтов.

После успеха “Первого фонтана” Габит Мусрепов все чаще и настойчивее обращается к услугам молодого лере-водчика. Доверие со стороны маститого писателя льстило молодому переводчику, он считал: “переводить Габита очень трудно, но радостно”. Но и других авторов он переводит с удовольствием. Переводы рассказов, повестей, очерков, пьес, сценариев… Попутно Бельгер делает остановки в бесконечном кочевье от строки к строке, от текста к тексту, дабы сделать заметки на полях. Заметки-наблюдения, растущие год от года включали в себя ценные наблюдения о специфике и сложности перевода казахских текстов на русский язык, Бельгер отмечал обширный синонимический ряд и фонд архаизмов. Не удовлетворенный скудными сведениями в словарях, Бельгер заводит личные словари на темы: животный мир, лошадь, беркут, травы, куда годами заносятся собранные по крупицам из ценных источников, от знатоков и друзей-казахов пояснения, синонимы, слова-описания внешних примет лошадей, беркутов, наименований пищи. Золотые крупицы, собранные бережной рукой, спустя десятилетия войдут в тринадцать эссе под общим названием “Казахское слово”.

Работу Бельгера над переводом задерживали вечная нехватка и отсутствие содержательных словарей. Немалое содействие Бельгеру оказал “Русско-Киргизский словарь” профессора М. Машанова, изданный в 1899 в Оренбурге. Обширные сведения о синонимическом ряде, фразеологизмах, архаизмах и многое другое — все это вошло в содержательный словарь. Он даже содержал свыше 20 синонимов слова “вид”, имеющихся в казахском языке. Эти редкостные сведения радовали Бельгера, он охотно дополняет собранными сведениями свои тетради, где собрал за годы жизни в ауле и переводческой практики слова.

Наблюдая за работой большинства русскоязычных кол-лег-переводчиков, Бельгер отмечал, что даже бывалые мастера при работе с казахскими текстами терпели трудности: “там где русские вполне обходятся тремя словами: верблюд, верблюдица, верблюжонок, у казахов есть: нар (одногорбый верблюд), бура (двугорбый), улек (породистый), коспак (метис одногорбого самца и двугорбой самки), желмая (вер-блюд-скакун), жалбай (с горбами в разные стороны), аруана (одногорбая), кайыма (первородящая), буыршын (молодой верблюд-самец), бота (верблюжонок), тайлак (годовалый) и т. д. А любимое животное казахов — тулпар? В “знаменитом абаевском стихотворении, посвященном описанию коня, указаны и воспеты четыре десятка внешних примет”.

Годы переводческой практики принесли понимание истины — ремесло переводчика требует знания нескольких языков, специфики национальной культуры, гибкость мышления, широту кругозора. Для обретения профессионализма, нужно переводить “постоянно и много”. Лишь на таких условиях глаз переводчика станет наметанным и острым, а жилы — канатными. Наблюдая за работой своих собратьев по ремеслу, Бельгер понимает все благородство и мужество