Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Я узнал горы возле Аксайского ущелья, строптивую реку Терс, священное дерево, посаженное дедом. Но что-то казалось непривычным и незнакомым. Я озирался вокруг, не видя шагающих вразвалку столбов с арканами проводов на плечах, не обнаруживая каменных поселков и асфальтовых дорог. Здесь не пахло водкой и машинами, не валялись в траве нагло-яркие банки из-под пива. Отовсюду шли к возвышенности белобородые старцы, пожилые женщины в кипенно-снежных тюрбанах-кимешеках, степенные молодухи, гордые мужчины, озорные девушки и стройные джигиты. Одеты они были скромно и опрятно, не по-городскому, а по-древнему. Лица мужчин не были оскорблены бритвой, а ноги девушек не были унижены куцыми платьями. Я следовал за ними, стыдясь своей ночной пижамы. На вершине холма стоял седой аксакал, приведший меня сюда из города. Он поднял над головой высокий белый посох и толпа замерла. Багрово-черная туча отползла в сторону, освобождая великолепное слепящее солнце. Откуда-то стремительно прилетел золотой орел с исполинским размахом крыльев. Он застыл в вышине под самым солнцем. Небо было яркосиним.

Глухим и густым гортанным голосом старец сказал:

— Запомни, свободный народ! Это чистое небо, жизнедарящее солнце и золотой орел станут знаменем Твоих потомков!

— Хвала Тенгри! — отозвалась толпа.

— Далекие поколения будут почитать вас, своих предков! -продолжил аксакал.

— Хвала Тенгри! — пророкотал собравшийся люд.

— Они будут помнить Серого Волка, давшего нам земную жизнь! -выкрикнул старый вождь.

— Хвала Тенгри! — дружно ответили люди.

— В жилах ваших далеких потомков будет бурлить кровь, несущая память о сущностях предков, то есть, о ваших сущностях, — аксакал оглядел задумчивых сородичей. — У каждого из вас был свой священный тотем, но общим для всех нас был и остается бусый Волк. Прежде чем уйти в истинные горы и степи, на настоящую родину, призвав сюда звездную ночь, мы должны снова на миг принять свою тотемическую сущность, освободив себя от человеческой оболочки. Именем Тенгри и Великого Волка! — старец протянул к людям свой белый посох и тут же над толпой заклубились пряди светящегося тумана, а когда он рассеялся, я увидел, что на холме сидит могучий Волк, а внизу вместо людей волнами движутся кони, верблюды, коровы, быки, овцы, архары, газели, шакалы, змеи, обезьяны, барсы, дрофы, фазаны, тигры и львы…

Волк повернулся ко мне всем телом, не двигая шеей, и сказал:

— У того, в чьих глазах были горные тропы, сущность архара. У того, в чьих глаза была степь, сущность тулпара. У того, в чьих глазах было небо, сущность сокола-сункара. У того, в чьих глазах было сражение, сущность волка-арлана. У того, в чьих глазах было величие битвы, сущность льва-арыстана. У того, в чьих глазах была борьба за справедливость, сущность тигра-шера… Никого не осуждай, ни над кем не насмехайся, ибо это предки твои, выполнившие свою миссию на этой земле, стоявшие на пути воинов и преодолевшие низкие и темные качества своих тотемических сущностей и сумевшие развить самые высшие их достоинства. Узнаешь ли ты близких себе среди них?

— Да, ата, это лев и тигр, — тихо ответил я.

— Тебе позволено увидеть наш уход в истинные аулы. Посмотри и возвращайся домой. Но запомни одно, если ты не смог увидеть это; в каждой сущности, будь то овца или лошадь, бык или тигр — все равно живет серый волк. Он обитает в сердце и не дает сущности до конца погрузиться в земной сон. Он рычит и обнажает клыки, когда видит несправедливость и произвол. Он воет от тоски, если бессилен в тот момент против зла. Совесть — одна из ипостасей волка, — он отвернулся от меня и тут же какие-то сдавленные раскаты грома заклокотали у него в горле. Могучий вой вырвался наружу и понесся к небу. Медленно стал меркнуть свет, начали зажигаться бледные звезды. И вдруг я увидел, как огненные шары стали отрываться от земли и медленной непрерывной цепочкой уходить в бескрайние глубины космоса…

Проснувшись, я понял, что не нужно даже напрягаться, чтобы вспомнить в деталях привидившийся сон, потому что он был ярким и чистым, как истина. И я уже безошибочно знал, какие предки передали свои сущности моим самым родным по крови и духовно близким по сердцу людям — Лев и Тигр. Я знал также, что в сердце каждого из них живет великий Волк, требующий от них светоносной жизни. Именно таким азаматам, эманирующим волны света, пророк Заратустра сказал: “В каждом человеке дремлет неузнанный бог. Разбуди его!”

И они отправились в мир, каждый в свое время, увенчанные терновыми венцами благодати, и по челу века таких людей постоянно текут невидимые земным жителям алые струи крови. Спасителей часто не видят, а узнав, топчут и распинают, и лишь когда проходит время, возносят на пьедестал, записывая в святцы..

Дремлющие толпы и полупробужденная интеллигенция иногда догадываются, что рядом с ними живут обжигающие личности, и отодвигаются подальше, чтобы не испытать боли от ожога, который может привести к полному пробуждению. Но глубоко спящий обыватель, глубоко смежив веки, отплевывается, бранится и злословит, хнычет, жалуется, кусается и отталкивает от себя луч, несущий ему беспокойство, тревогу и страх. Автор этих строк — тоже спящий обыватель, существующий в этом мире с закрытыми от ужаса глазами, которые он замкнул ладонями, чтобы не видеть жуткой дисгармонии мира, жестокости и грязи, произвола и ненависти, холуйства и лжи. Но ему выпала странная судьба жить в опасной и прекрасной близости с обжигающими огнями высочайших личностей, которые на краткие мгновения пробуждают его, чтобы он, преодолев свои множественные страхи и целостную монолитную лень, успел сказать хоть несколько добрых слов, прежде чем снова погрузиться в сон… Остается надеяться, что тот, кто спит — пробудится, а тот, кто догадывается — прозреет.

Не нужно быть большим провидцем, чтобы догадаться, что в предваряющем слове говорилось о народном батыре Баурджане, сыном которого мне незаслуженно довелось родиться, но сыном которого еще предстоит стать, и о мужественном моем старшем брате Шерхане ага Муртазе, которого будущие поколения, я верю, еще назовут героем. А если и не назовут, то не ради признания и славы выполняли они на земле свою миссию, совершая подвиги жизни. Я же чувствую не просто обязанность, но и неодолимую потребность сказать о них еще несколько слов, пусть даже если они окажутся в чем-то ошибочными…

У меня есть глубокая вера в их правоту, даже в их неканоническую праведность, выходящую далеко за рамки мещанской морали и ханжеских условностей. К ним нельзя подходить с обычными усредненными мерками, потому что планка их осознательных масштабов поднята настолько высоко, что теряется в космических горизонтах. Я не боюсь ошибочности своей веры; не напрасно мудрецы древности говорили, что искренняя вера даже ложное учение делает истинным. Мне выпала редкая удача иметь веру в эпоху тотального безверья в горах и степи и за это я тоже благодарен судьбе и огненным родственным душам, близким по крови и сердцу сущностям человеческим, в одной из которых я узнаю Отца, а в другой -старшего брата.

Я глубоко уважаю и высоко ценю их хотя бы за то, что они сумели разбить клетки внутренней несвободы, разломали стальные решетки навязанных правил, сорвали сургуч, запечатавший уста, и громко сказали плохо слышащему миру слова честного откровения на том уровне языка, который был ими специально адаптирован, чтобы стал доступным для заблудившихся в хаосе несчастных людей. Читая строки суфийского мастера Санаи, учителя Руми, я почему-то думал, что об этом говорят мне Отец и Шерхан ага: “Человечество, занятое только бесполезным, спит, оно живет не в том мире. Вера в то, что можно избежать этого, есть всего лишь привычка и обычай, не религия. Такая “религия” глупа…

Перестаньте заниматься болтовней перед Людьми Пути, лучше преодолейте себя. Если вы стоите вниз головой по отношению к Реальности, ваши знание и религия извращены.

Человек сам запутывает себя в своих цепях. Лев (человек Пути) разбивает свою клетку на части”.

Так что же такое Путь, по которому сознательно пошли самые близкие мне люди? И какие они, эти люди Пути?

О своем сне, лейтмотив которого я помнил хорошо, а некоторые детали дорисовал воображением, я рассказал Шерхану ага. Он задумался и сказал:

— Сила сна направляет тебя на путь поиска твоей истинной родины и твоего истинного аула. Не воображение дорисовало недостающие картины, а могучий дух, который, возможно, собирается вести тебя дальше. Но мне кажется, что если ты даже обретешь истинный дом на родине предков, то и там не найдешь успокоения, потому что истинная родина станет для тебя не конечной целью, а новой точкой отсчета. Ты часто вехи на своем пути принимаешь за цели.

— А что же является целью? — спросил я.

— Свобода! — крикнул он. — К тому, кто умеет видеть, люди приходят в своем настоящем обличье; кто-то подкрадывается лисой, кто-то подползаег змеей, третий мчится оленем, четвертый — ревущим бурой-верблюдом… Ты не из тех, кто умеет видеть; твой сон был глубоким и мудрым, но исходил он не от тебя. Твой сон был подсказкой, а может, ключом. Но разгадать секрет и найти тайную дверь, открывающуюся этим ключом, предстоит тебе. В разных обличьях явились к тебе родичи и ни один из них не был выше и лучше другого; они были равны в своей разности, составляющей единство. Но ближе всех к свободе стоит Волк. Он подчиняется только Небу. А кому поклоняется волк — это великая тайна. В детстве ты ходил в цирк и видел там дрессированных собак, кошек, обезьян, птиц, медведей. Ты видел, как бегают по кругу львы и тигры, прыгая через огненное кольцо. Они потеряли свое достоинство и честь, став послушными воле человека. Но самое главное — они потеряли Свободу. А видел ли ты когда-нибудь волка, виляющего хвостом перед двуногим? Когда ему становится невмоготу, волк весь устремляется к Небу и жалуется только Великому Небесному Отцу.

… Шерхан ага тоже постоянно говорит о пути, о Родине, о свободе. Так где же Путь? Где люди Пути? Как идти к свободе, которую не знаешь?

Я знаю, что никогда не смогу ответить на эти вопросы исчерпывающе, но сделать хотя бы слабую попытку обязан…

Пытаться очертить внешние, формальные рамки этих феноменов, значит низвести их до своего уровня, либо придать им характер биографических объектов, то есть опуститься до описательной мемуарной болтовни, до “тьмы низких истин” мирских. Лучший способ приблизиться к пониманию — это научиться ценить содержащийся в них честный и негасимый огонь, который в конце концов уничтожает всю скопившуюся за годы шелуху иллюзорного материального мира и освещает врата вечности.

Цельность мышления и действия, боязнь бесчестия и полное отсутствие страха перед злом и низостью, суровость к тем, кого любят, и равнодушное спокойствие к глупцам, яростный гнев по отношению к тем, кто пытается навредить народу, и беспредельная доброта к людям чистым и особенно к детям, кажущаяся противоречивость характера, рождающего как бы хаос, за которым однако кроется стройный миропорядок, обманчивая алогичность поступков, скрывающая строгую логику мыслителя и еще очень многое другое, вмещающее в себя как физический, так и духовный мир, но что невозможно инвентаризировать — это и есть приблизительное описание признаков, по которым узнается приверженец Пути. Путь не может быть безнравственным. Ум может быть злым и порочным, а мудрость всегда нравственна. Поэтому патриархи учения о Пути говорили еще в глубочайшей древности.’’’Когда низкий человек слышит о Пути, он смеется. Если бы он не смеялся, это не было бы Путем”. А разве мы оставили привычку оплевывать все, что выше нас? Или уже не считаем нормальным забрасывать грязью то, что чище нас? А может, мы научились не отвергать то, что умнее нас? Нет, мы все те же, спящие…

И еще говорили мудрецы древности: “Знающий не говорит, а говорящий не знает”. Я и есть незнающий, поэтому беру на себя смелость говорить… даже несмотря на то, что было сказано из глубины веков: “Высказанный Путь — уже не есть Путь”.

Пламя, даже когда стелется, сжигает все мертвое и сухое вокруг себя. Пламя, даже когда лижет руки, обжигает их, причиняя нестерпимую боль, равную по ценности опыту ребенка, схватившего огонек свечи. Но я никогда не видел, чтобы Отец и Шерхан ага стлались когда-нибудь перед кем-то или лизали чьи-то руки. Они в жизни не пресмыкались ни перед кем и ни перед чем.

У брата временами болит сердце. Я иногда доставал, когда мне это удавалось, китайские лекарства, очень эффективные и без побочных влияний. К тому же, эти пилюли готовятся из чистых трав, корней, цветов и вытяжек. Китайцы, оказывается, сняли с производства более двухсот наименований лекарств, в изготовлении которых были задействованы химические вещества. Шерхану ага пилюли тоже понравились, но потом мои знакомые уехали и мне негде стало брать эти лекарства. Однажды я сказал ему:

— Ага, существует даосская практика лечения, секреты которой великие учители позволили раскрыть для людей мастеру Мантэку Чиа.

Шерхан ага повернулся по-волчьи, всем корпусом, и это движение сразу напомнило мне об Отце, которому тоже было свойственно оборачиваться, не двигая шеей:

— И что же такое сказал людям этот Мантэк?

Я немного смешался, но вынужден был продолжить:

— Нужно представить себе небольшой алый шар, убедив себя в том, что он является отражением вашего сердца. Затем следует дождаться, когда от шара-сердца начнут исходить лучи, а потом улыбнуться ему с такой добротой и необусловленной любовью, чтобы сердце начало улыбаться в ответ.

— Я никому не улыбаюсь, — резко оборвал Шерхан ага. — Даже собственному сердцу.

В полном замешательстве я механически закончил:

— А потом следует поблагодарить сердце…

— Может, ему еще выдать Почетную Грамоту за дурную работу, как это делается у нас повсеместно? — усмехнулся он.

— Разве оно виновато, что вы его перегружаете проблемами, стрессами, страданиями и сражениями? — с трудом нашелся я.

— Оно обязано трудиться без жалоб, сбоев и упреков, либо остановиться на скаку или разорваться в груди подобно гранате. Из-за его нытья и уколов я не собираюсь вести безразличное к людским горестям и народной судьбе бесполезное существование, — заявил Шерхан ага.

— И все-таки надо бы пощадить себя, — промямлил я.

— Я не могу просить ни милости, ни милостыни, ибо это не в нашей природе. Я не имею права на милосердие, когда не щадят стариков и детей, когда народу пытаются отрезать язык, как преступнику, когда губят землю предков, отравляют воду, разбазаривают богатства, принадлежащие идущим за нами поколениям. Что мы оставим им? Пустыню? Чужеязычных господ над ними? — крикнул Шерхан ага, немного успокоился и добавил. — А ты предлагаешь мне улыбаться. У тебя, может, есть причина для улыбки? У меня ее нет. Сейчас моя улыбка превратится в насмешку над голодным оскалом тысяч и тысяч людей.

Закатное солнце врезалось в окна, заставив стекла полыхать багрово-золотым огнем. Это холодное пожарище проникло в комнату и охватило брата, на миг превратив его в высокую бронзовую статую. И здесь я увидел в одно мгновение поразительное сходство двух родных мне людей — Отца и Шерхана ага…

— Мы с тобой одной крови, — помолчав, сказал он. — Она сильней нас. Твой Отец, а за ним и я не любили греться в ласковых, но коварных лучах могущественных; мы предпочитали оставаться в тени великих. Исполины разума рождены не только своим временем, но и прошедшими веками, а их деяния простираются в будущее. Не унизительно быть в их тени.

Что-то очень знакомое послышалось мне в словах брата о тени, но я никак не мог вспомнить, с чем это было связано. Повеяло чем-то мистическим, волшебным, даже колдовским, словно владыкой тьмы готовилось вторжение серых и черных теней на залитый светом мир. Я не мог сосредоточиться на какой-то близкой, но неуловимой мысли, а остальное, что назойливо лезло в голову, было совсем не то, что я пытался отыскать в памяти.

Серые люди бродят по свету, стараясь передать свои тени тем юным, которые послушно следуют за ними, чтобы и тени молодых стали серыми. Серость собственного существования они пытаются расцветить тусклым отраженным светом золота, блестящих каменьев, цветной посуды, лакированных седалищ. Серые тени, наложенные друг на друга, становятся черными, и под покровом темноты носителями этих холодных теней творятся злодейства, которых стыдится даже небо. Чтобы создать вечную ночь на земле, эти тени сбиваются в стаи. Но назвать их волчьими, значит, оскорбить великого пращура. Нет, это стаи вурдалаков и сосущих кровь нетопырей…

— Черные тени стараются закрыть от глаз людских и отодвинуть во времени будущее народа, — сказал Шерхан-ага. — Они сознательно преломляют и искажают перспективу, пытаясь внушить мысль о бесперспективности пути, безбудущности поколений. Взгляд из города не равнозначен взгляду из аула. Горожане тщатся увидеть остатки пасторальной идиллии в горах и степи, а степняки и горцы нескончаемым потоком бредут в город, чтобы прокормиться и выжить. Серые и черные называют бесперспективными с болью оставленные земли и продают все за бесценок чужеземным и иноязычным, рассматривая родину, как товар. Скоро уже нечего будет продавать и на земле предков мы окажемся беспризорными и бездомными…

Я давно вернулся домой, в ушах все еще звучал гневный голос брата. А может, это серый волк рычал от гнева, пугая меня до беспамятства.

В волчьем рыке слышались человеческие слова, понятные и рвущие сердце, слова донесенные голосом Шерхана ага, и было в этом что-то сокровенное и таинственное. Брат сказал:”Не слушай все время одного меня; послушай и тех, кто ушел давно, и тех, кто подкрадывается, а не подходит открыто. Научись не бояться сабельного удара в лицо, но не страшись также и ножевого удара в спину. Не бойся гибели, а страшись бесполезной и жалкой жизни… Ты услышал прячущийся зов тайны. Возьми в руки книгу. Тайна будет здесь, если мы захотим быть схваченными. Но ее здесь не будет, если мы этого не захотим. Возьми две последние фразы в кавычки, ибо это цитаты. А я тебе скажу еще, что к тайне нужно подходить без страха и она всегда будет под рукой. Я не позволю схватить ей меня; я сам схвачу ее за горло. Искать тайну? Нет, пусть она сама ищет меня!”

Брат ушел, оставив меня с книгой наедине. Но он всегда со мной, потому что между родными людьми нет и не может быть пространства и времени разлуки.

Листая книгу, я лениво думал о сходстве судеб книг и людей, о том, что есть книги возвышающие и очищающие, есть книги оглупляющие и ожесточающие, есть книги сами по себе невежественные и дремучие, но есть книги содержащие откровения, излучающие свет и тепло, и есть судьбы, не вмещающиеся в книги. Есть книги путеводные, имеющие тесную духовную связь с верховным Разумом, на встречу с которым увел свой народ Великий Волк, оставив нам небо, солнце и орла и завещав нам вернуть родную землю потомкам, обездоленным некоторыми своими отцами. В Коране сказано: “Если ты убил человека, с тебя спросится, как если бы ты убил все человечество. Если ты спас человека, то тебе воздастся, как если бы ты спас все человечество”. Но если бы можно было спасти родную землю от поругания, то лев и тигр сделали бы это без всякой мысли о вознаграждении, потому что в их сердце живет великий Волк. Где бы найти книгу об этом?

Я закрыл книгу на той странице, где говорилось о молодом крепком человеке, который слишком долго просидел в тени старшего. У молодого было мало сил и он был схвачен тем, что было более таинственным, чем сама судьба. Это называли “тенью колдовства”, а может, немного иначе. Молодой не знал, что каждый человек имеет сильную или слабую тень, которую сам окрашивает и передает по цепочке, когда умирает, тем, кто продолжительное время находился в его тени, поэтому нельзя сидеть слишком долго в чьей бы то ни было тени, если нет мощного желания следовать дальше тем же путем, что и бывший носитель тени.

Я чувствовал определенную правоту в прочитанных словах, потому что сам я жил и продолжаю жить, оставаясь под защитой могучих теней, окрашенных таинственной энергией гораздо более сильных людей, чем я. Слившись с моей слабо окрашенной тенью, исполинские тени ведут меня за собой по дорогам жизни, не давая пропасть и заблудиться. Если верить книге, то это нечто более сильное, нежели душа.

Отца и Шерхана ага не привлекали тени временщиков, непостоянные, часто меняющие свой окрас; их влекли родственные тени великих, наполненные красками глубинных цветов и простирающиеся в вечность. Но Шерхан ага и Отец не оставались долго даже в этих великих тенях, чтобы не стать привязанными к ним. Гордые души любят одну только свободу…

Не знаю, приносит ли свобода свободу на этой земле? Но в том, что устремление к ней приносит страдания, не сомневаюсь. Гордые сердца не выставляют свои боли напоказ. Однако они и не сходят со своего Пути. Люди-воины не хотят свободы только для себя; они желают свободы для всех. Однако большинство боится обретения свободы, не зная, что делать с ней, и боясь неизбежных страданий, как последнего барьера несвободы.

Боль сродни огню; она обжигает и очищает душу, высвечивая самые сокровенные ее глубины. Страдание терзает мелкого снаружи, а благородного — изнутри. Вовне же лежит искаженное отражение внутреннего мира человека, поэтому выносить суждение о нем, исходя из внешних признаков, по публичным актам его деятельности, не проникая в суть, было бы не совсем корректным.

Ложные оценки, в истинности которых мы в момент их вынесения не сомневаемся, приводят порой к катастрофическим разочарованиям, поэтому об одном из аспектов этого вопроса наши мудрые и благородные предки говорили: “Не давай воли бранным словам о человеке, потому что наступит момент, когда ты не сможешь найти для него доброго слова”.

На дороге жизни много развилок. Человек постоянно вынужден выбирать; каждый его шаг, каждое слово — это результат выбора, а выбор есть страдание. С самого рождения человек обречен на выбор и только между жизнью и смертью на земле для него выбора нет. И эти слова, наверное, справедливы по отношению к обычным людям, но они не подходят к человеку Пути, который сделал свой выбор раз и навсегда, для которого не существует развилок и перепутий, для которого смерти нет, потому что смерть для него является лишь вратами, через которые он войдет в иную жизнь. Но и там продолжится путь воина.

А в земной жизни потребуется от человека, идущего по Пути к истине, полная отдача всего себя, всех сил и чувств, устремлений, мысли, но ничего не будет дано взамен, кроме приобщения к великой тайне. Однако Шерхан ага даже это не счел достойной для себя целью, сказав, что не собирается искать тайну, что пусть сама она ищет его. В тишине своего дома я понял слова брата по-своему: у истины, славы и любви есть одно общее качество; чем глубже погружаешься в поиски истины, тем она дальше уходит от тебя, и слава тоже бежит от того, кто гонится за ней, и точно так же любовь в страхе прячется от того, кто жаждет найти ее. Следует, наверное, забыть о них, и они сами найдут вас… А может, я неправильно понял Шерхана ага? Даже если это и так, я не решусь спросить его об этом…

Я не решусь, но брат сам придет и расскажет обо всем, что волнует и пугает меня. Он всегда это делает, даже не подозревая об этом. Но он тоже хорошо знает, что между нами нет ни времени, ни расстояния, когда души настроены одинаково. А с родственными душами иначе и быть не может, и мы оба понимаем это, хотя и не говорим об этом вслух..

Однако Шерхан ага прекрасно видит, что в моем сердце живет не гордый и вольный, справедливый и бесстрашный волк, в чем-то главном даже необузданный, а обитает слабый, выросший в городском зоопарке, почти прирученный и одомашненный волчонок с вечно линяющей шерстью, привыкший к своей клетке и ставший похожим на собаку. Но брат щадит меня и не говорит об этом, потому что хорошо понимает; у каждого свой предопределенный путь и не каждому в этой ложной жизни земной суждено быть воином без страха и упрека. Но и сила воина нуждается, наверное, в какое-то время в одобрении слабого. Впрочем, может, я ошибаюсь, и все же именно эта догадка вынудила меня осмелиться взяться за перо. Я боюсь неодобрения, я боюсь наказания, но я преодолеваю свой страх, потому что этому учит меня мой старший брат, хотя результаты все еще постыдно невелики. Я умею медленно расти, но зато умею стремительно падать…