Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

… В жаркий июньский день 1982 года, когда знойное марево стойко стояло над городом, я почувствовал удушье и вышел на балкон. Не ощущалось ни малейшего дуновения воздуха, все как бы застыло, остановилось и знакомый мир вокруг начал медленно рушиться, теряя свои контуры. Неожиданный озноб охватил все мое существо. Невыносимая тоска скулила в каком-то темном, потаенном месте груди. Не выдержав, я вернулся в комнату и в это время раздался звонок входной двери.

Пришла целая группа писателей, среди которых был и Шерхан ага. Они были странно молчаливыми. Зейнеп засуетилась, собираясь поставить чай и накрыть дастархан, но брат жестом остановил ее и велел садиться. После небольшой паузы, показавшейся мне бесконечной, Шерхан ага сказал:

— Час назад… в больнице… оборвалась жизнь Бауке. Земля потеряла своего батыра, вы с Зейнеп лишились Отца… народ осиротел.

После этого мне показалось, что все заговорили разом, до слуха доносились серыми птицами отдельные сочувственные слова, добрые, наполненные искренней печалью, но они никак не могли проникнуть в сознание. Я прислушивался к льющимся и сплетающимся голосам, весь оцепенев, и пытался поймать ускользающую главную мысль, но это мне не удавалось. Наконец мне показалось, что мое затянувшееся молчание становится неприличным, и я выдавил из себя какую-то нейтральную глупость. И тогда Шерхан ага закричал на меня с такой гневной силой, что я бросился вон из комнаты, закрылся в ванной и там глухо и надрывно зарыдал, наконец-то осознав, какую черную весть принесли мои братья, как померк мир, как глубока стала разверзшаяся вдруг во мне пустота…

Потом были обязательные хлопоты, прощание, соболезнования, похороны, лафет орудия, венки, воинский салют, жоктау-плач Зейнеп, надрывающий душу, дождь, солнце, мокрая трава, черная земля над могилой, заунывное пение Корана, номинальные обряды…

— Вот и все, — сказал я, когда мы остались одни. — Вот и нет Отца.

Шерхан ага хмуро посмотрел на меня и произнес:

— Пройдет немного времени и ты поймешь, что он жив…

Шерхан ага был прав. Я мог бы привести здесь много примеров,

подтверждающих его слова, но скажу только одно: “Каким бы путем я ни шел к нему, Отец всегда выходит мне навстречу”, и об этом я уже говорил не раз.

В свое время, еще при земной своей жизни, Отец сказал: “Творец не дал мне достоинства быть сдержанным и миролюбивым, но подарил достоинство быть созидательно и разрушительно гордым в одно и то же время. Я старался не допускать возвышения гордости до смертельно опасной гордыни, но смирение всегда было чуждо моей природе. Я постоянно воюю, потому что люблю мир. Я несдержан, когда вижу издевательство над беззащитной и чистой кротостью. Я не жду никаких наград и не трепещу перед будущими наказаниями. Кто-то должен не робеть перед грубостью, кто-то обязан не молчать перед подлостью. Мне тоже бывает больно, но это моя позиция, на которую поставил меня Бог. Он дал мне этот путь тяжелой судьбы, зная, что я не привык роптать. От меня требовали почитания, но я не мог почитать живых, всегда греховных и несущих в себе многочисленные слабости, не достойные уважения. Я не мог почитать людей до времени их ухода с лица земли. Лишь после смерти спадает с человека вся земная шелуха, мирские плевелы и он предстает перед потомками и временем в истинном своем свете.Если человек был низким на земле, то вряд ли он станет возвышенным на небесах. Поэтому я далек от идеализации всех аруахов подряд. Но я почитаю тех, чьи аруахи кажутся мне достойными уважения. Я противоречив и раздвоен, как ножницы. Но кто скажет, что ножницы -не один цельный инструмент. Видимо, такой инструмент, как я, нужен был зачем-то создателю на земле”.

Он говорил о собственной дуальности, но вернулся к нам после смерти цельным. Вообще, человек, конечно, дуален по своей природе, но разве виноват он в собственной амбивалентности… Видимо, закон великой эволюции сделал своим первым шагом на пути жизни именно раздвоенность. Первоначальная раздвоенность, возможно, и есть начало жизни как поиска своей утраченной половины, тоски по цельности, вечного борения, цельного истока, начала, вышедшего из Единого. Становится поверхностно объяснимым стремление человека к соединению, слиянию, к инволюции, которая, может быть, принесет цельность. В земной жизни для большинства это, конечно, недостижимо. Человек даже не всегда знает, мучаясь раздвоенностью, страдая от происходящей в нем борьбы доброго и злого, темного и светлого, подлого и благородного, что носит в себе также и две судьбы: судьбу тела и судьбу души. Рассеивая добрыми делами мрак мира, он, хочется верить, ограждает от насилия и наказания свое тело. Рассеивая добрыми мыслями и устремлениями мрак души, он спасает ее, а развивая и совершенствуя, делает ее вечной. Не следует, наверное, отделять судьбу тела от фатума души; их слияние, вполне может быть, и есть назначение нашей земной жизни. Но если не дается такое слияние, то не следует в отчаянии смешивать все и взбалтывать подобно кумысу, и не нужно, видимо, отделять судьбу тела от судьбы души насколько это возможно. К обеим судьбам надо относиться с уважением, требуя сохранения хотя и относительного, но мирного равновесия, ведь на земле наша дорога коротка, а там в небесах путь долог. Кто-то нашептал мне эти слова, то ли Отец, то ли другой мудрец, сказавший это из глубины веков. Я бы только хотел, чтобы мне не приписывали все ценные мысли, которые мне удалось записать, потому что они не мои, а даны мне на время просто для передачи другим людям.И есть по этому поводу еще что сказать из сказанного до меня; тело дано нам, как бессменная одежда на весь срок земного существования — в этом футляре скрывается сокровище бессмертной божественной искры души. Одеяние наше мы обязаны содержать в чистоте и опрятности, если уважаем собственную душу и не желаем отталкивать от себя души других сущностей. А к душе, наверное, следует нам относиться уважительно, с искренностью и доверием, даже если от нее не зависит наша беспредельная жизнь. Жалкое желание — ожидать наград. Держа душу в чистоте и здравии, мы обязаны питать ее духовной пищей, чтобы не истощилась и не погасла она. Может правы те, кто утверждает, что слабовольный человек, добровольно разрушающий свое тело, обрекает на наказание собственную душу, не завершившую свое земное предназначение развития и совершенствования. Но в этом утверждении уже есть угроза наказания, поэтому мне трудно принять ее полностью, ведь Отец говорил, что не следует ждать наград и страшиться наказания. Возможно, Господь Бог непревзойденный бухгалтер, ведущий безупречный счет злым и добрым деяниям, но вряд ли Он является еще и прокурором, потому что не может же он винить тех, кого сам ведет по праведным и неправедным путям…

Однако с тем, что, подчиняя тело страстям, а разум — заблуждениям, человек приговаривает себя к мраку, можно согласиться, потому что это справедливо даже для земной жизни. Человек, омраченный сотнями желаний, выстреливает из себя множество страстей, которые щупальцами присасываются к материальным предметам его вожделений, и он уже не может оторваться от них. Но тот, кто понял природу страстей, по одной отрывает щупальцы от предметов иллюзорного обладания, а когда он освобождается от ненужных привязанностей, то сплетает все желания в одну духовную страсть и направляет к небу. И здесь нет конгломерата механического соединения, нет отторжения чужеродных тел, потому что просветленный человек знает; природа у всех страстей одна — любовь, и источник всех страстей один — он сам. Он знает, что сам генерирует желания. Он знает, что зависть и ненависть, ярость и робость, алчность и щедрость, подлость и благородство, и все другое исходят из любви, но только понятие это необходимо толковать правильно и направлять на самое достойное, что пока еще лежит вне нас…

Сколько бы мы не говорили о небесном, все сказанное мыслителями всех времен является все же учением земных ориентаций, и попытки слабых доказательств и голословных аргументирований не до конца убеждают нас, потому что каждого впереди ждет еще великий экзамен, самый беспристрастный опыт, имя которому — смерть. Вот тогда мы сможем с полным правом сказать, истинными были предсказания мудрецов или ложными. А можем и ничего не сказать, если за гранью жизни ничего нет. Но если даже там существует иная жизнь, мы сможем сказать об этом только самим себе, потому что высшими законами бытия нам не дозволено будет донести эту весть до оставшихся на земле людей. И все же, что-то настойчиво подсказывает, что у кажущейся бессмысленности и конечности земного существования есть свое осмысленное продолжение…

Может, об этом мне говорят встречи с давно ушедшим Отцом… Он говорил: “Если за суровым поступком скрывается добрая озабоченность, то надо суметь увидеть ясное деяние, не ослепляя себя никчемной обидой. Если суровость исходила от мудреца, то она всегда нравственна, потому что мудрец совершенен в истинно добрых деяниях. Ты еще слеп и я уже с трудом верю, что когда-нибудь прозреешь. Живя импульсами и рефлексами, ты реагируешь на внешние раздражители, как невежественный дикарь, каковым ты, впрочем, и являешься; на боль ты отвечаешь воплем, на резкую правду — оскорблением, от мудрых слов засыпаешь, от работы -бежишь, от обязанностей тебе становится тошно, от ответственности -страшно, зато на развлечения летишь, подобно мотыльку, с важностью носишь одежду, не тобой сшитую и не тобой заработанную, чужой хлеб не застревает в твоем горле, мысли твои примитивны, ко всему в мире у тебя потребительское отношение. Вот почему я боюсь, что сознание твое долго еще пребудет в первобытной дремоте. Ты часто говоришь о встречах с приятелями, которые подобны тебе самому. В их среде тебе не надо делать умс твенных усилий, тебе удобно с ними. Но если ты вовремя не увидишь, что рядом существует более умная, содержательная, интересная и достойная человека жизнь, то приятели твои один за другим прозреют раньше и уйдут от тебя, а ты и не поймешь, почему их былая привязанность сменилась плохо скрываемым презрением. Торопись, у тебя в этой жизни нет времени. Даже пробуждение твое, я вижу, будет долгим, встречи бывают только с близкими, а остальное, как ты знаешь, называется контактами. Контакты не всегда дают свет; они приводят и к коротким замыканиям, и к очень болезненным ударам тока, и к большим пожарам, а то и к преждевременной гибели. Помни, черновик, что в мое отсутствие ты можешь пойти к Шерхану и Мекемтасу — в ваших жилах течет одна и та же кровь”.

Горько было слушать такие слова о себе, но даже тогда я не мог не принять их лекарственную правоту. Правда, не знаю, сумел ли измениться.

Впрочем, так ли уж важны для мира мои изменения. Если же они имеют значение для меня, то очень узкое и частное. Отец и Шерхан ага прилагали усилия, чтобы частное направлялось на общественное; маленькие результаты в этом направлении нужны были прежде всего мне самому.

На определенном этапе начинает казаться, что отпадает необходимость в человеческих образцах и примерах, но в то же время чувствуется, что остается необходимость в проводниках-наставниках. Мне, наверное, повезло, что люди, которым хотелось подражать, стали учителями жизни. Видимо, это закономерный процесс развивающейся судьбы, когда идолы рушатся, а идеалы остаются. Активные, пробуждающиеся идеалы, подвигающие к осмысленным действиям…

Параллельно с работой, определяющей общественную гражданскую позицию, мои наставники трудились над тем, чтобы открыть для меня внутренний мир, научить обогащать и развивать его. Подозреваю, что и в этом плане я добился самых незначительных успехов, но все же, наверное, сдвинулся с мертвой точки полной бездуховности…

В моей жизни были моменты противостояния с совершенно чуждыми по духу существами, стычки с влиятельными внешне и внутренне ничтожными даже по сравнению со мной сущностями, свидетелями которых не раз были Шерхан ага и Мария женеше. Но когда я пишу о родных людях, не хочется, чтобы в одной строке с ними стояли имена конъюнктурных мародеров, завидующих славе мертвых героев и крадущих их заслуги, минутщиков-функционеров, пыжащихся от иллюзорной власти, страдающих комплексом гардеробщиков и швейцаров и до посинения боящихся потерять свое засаленное кресло и делающихся счастливыми от мимолетного проходного внимания начальства. Я стыжусь этих конфликтов, потому что в них приходилось опускаться до уровня тех людей, которые становились на пути неизбежными раздражителями, а ставить против них защиту я еще не умел. Хочу сразу оговориться, что не ставлю себя выше их и не думаю, что я в чем-то лучше секретаря обкома или акима области, а просто констатирую в сантиметрах нравственный уровень планок и разность жизненных ориентаций. И если я как автор вправе не говорить о них, то в контексте с именами Марии женеше и Шерхана агая вообще не вправе писать про морально одноклеточных. Признаться, очень хочется порой и про этих простейших написать так, чтобы мир смеялся и гневался па них, чтобы презирал их так, как они того заслуживают, и назвать их поименно, но я ловлю себя на том, что и злорадная месть является жалким лакейским чувством, не проклинаю никого из них, но просто вычеркиваю из рукописи их имена, даже если эти строки в дальнейшем не прочтет ни одна живая душа. Просто, им нет места рядом с высокими и достойными…

Осенью 1990 года в народе с новой силой стали бродить слухи о том, что Баурджану Момыш-улы будет наконец присвоено звание Героя Советского Союза. Шерхан ага, Мария женеше, Зейнеп и я были в то время в ауле. В одной из белых юрт собралось много влиятельного народа, чтобы приветствовать Шерхана-ага. Велись неспешные за чаем разговоры о хозяйстве, политике, истории. Утомленный дорогой, я задремал. Беседа в моем сознании растекалась струйками тумана, голоса слились в однообразное журчание. Я все глубже погружался в сон, когда вдруг зарычал во мне и завыл тягостно и жутко проснувшийся волчонок. Я не сразу открыл глаза, прислушиваясь к чьему-то виноватому и оправдывающемуся бормотанью и резкому, гневному голосу Шерхана ага.

— Надо уметь думать, даже если ты начальник! Мертвые нуждаются не в наградах, а в памяти. Народ давно считает Бауке своей звездой. Без Золотой Звезды его не убудет, ибо зачем звезде звезда?! Если даже она придет, то много ли прибавит к его славе? Звезду вручат сыну, иншалла! И никому другому, а получит ее народ!

Всхлипывающее бормотанье стало тягучим и плаксивым, пока его снова не прервал голос Шерхана ага:

— Ни я, ни Бахытжан не требуем персонального уважения к себе; мы требуем уважения к памяти Бауке. Отказывая в уважении к аруаху, ты плюешь в лицо собственного отца, ты плюешь в историю народа! Ради меня ты можешь не резать барана, но ради Бауке я заставлю тебя заколоть коня!

Я понял, что в этот момент мне лучше оставаться спящим. Через напряженное время молчания Шерхан ага потряс меня за плечо:

— Просыпайся! Вставай, брат! Разве ты забыл, что нас ждут в другом доме?

… Разговоры о Звезде Героя оказались не пустыми слухами. 11 декабря 1990 года Президент СССР Михаил Горбачев подписал Указ о присвоении звания Героя Советского Союза гвардии полковнику Баурджану Момыш-улы (посмертно). Огромная держава доживала последние дни своего существования и вскоре Отец превратился в официального героя несуществующего государства, а своя молодая страна пока еще не нашла для него кусочка эмалированного металла. Зато он как был, так и остался всенародным Батыром не только казахской земли, но и многих других государств.

В дни награждения мы пережили радостный ад: двери дома не закрывались с рассвета и до поздней ночи, телефон трезвонил непрерывно. Радость была чистой, волнение глубоким, но к счастливому состоянию примешивалось и какое-то странное, присосавшееся к сердцу беспокойство, чем-то даже похожее на тревогу и страх. Эти чувства, однако, предназначались не для показа людям, поэтому их следовало надежно и глубоко спрятать в груди, где-то рядом с волком, превратившимся на время в озорного игривого щенка.

Подумать о затаенных тревогах не было времени и я решил оставить этот психоанализ до более удобного случая. Когда выпала эта редкая свободная минута, я спросил у брата:

— Шерхан ага, почему у меня так неспокойно на сердце?

Брат понимающе посмотрел на меня и сказал:

— Твоя ответственность резко возросла и в этом кроется причина твоих тревог. Уже сейчас едут в твой дом люди из России, Якутии, Кавказа, Туркмении, Узбекистана, Киргизии, Турции, Китая, не говоря уже о Казахстане. Едут на свет Золотой Звезды люди, поверившие в справедливость. Эти люди вправе думать, что это они получили долгожданную Звезду, потому что они — народ. У них много вопросов к тебе, а отвечать им ты должен будешь не только словами, но и поведением и еще, хоть каким-то соответствием образу Отца и его памяти.

… В эти же суматошные дни мы поехали в Джамбул на торжества в честь 80-летия Отца и в каком-то большом зале на фоне рядовых дежурных речей, поражавших своим бездушием, слова Шерхана ага прозвучали весомо и сильно, наполненные глубокой мыслью, согретой человечностью. Он приветствовал народ и поздравил его с исполнением давней заветной мечты, а затем в обычной отрывистой манере сказал, что народ навеки вечные будет гордиться именем батыра Баурджана, художника Баурджана, ученого Баурджана, философа Баурджана будет на то соизволение властей или нет, потому что на казахской земле есть много символов-имен, а имя, ставшее знаменем, одно — Баурджан Момыш-улы. У нас нет пока еще другого такого имени, которое было бы столь известно миру, поэтому имя Бауке не нужно прятать в сундук и доставать его оттуда только по торжественным случаям, чтобы трепать его с трибун, а затем благополучно забывать. Баурджан и после смерти продолжает служить своему народу, поэтому о нем нельзя говорить посмертно, ведь имя его — бессмертно. Мир с глубоким почтением пользуется его мудростью и только у нас он служит всего лишь удобной заставкой в служебных выступлениях. Шерхан ага заявил, что мы не умеем имеющуюся в нашем распоряжении латентную энергию сублимировать в действенную динамическую силу.

… Когда мы, возвращаясь из Джамбула, вынуждены были почти на час застрять в машине Шерхана ага на Курдайском перевале из-за свалившегося на дорогу обломка скалы, брат сказал мне:

— Ты помни не только об одиннадцатом декабря, но и о десятом дне июня.

И сразу нахлынули тяжелые воспоминания, потому что 10 июня 1982 года оборвалась жизнь Отца.

Резвящийся щенок в груди поскулил и присмирел, улегся и затих. Перед глазами качались белые весы, на одной чаше которых горкой высилась светящаяся радость, а на другой горсткой угля лежала печаль. Когда чаши уравновесились, я спросил у брата:

— Шерхан ага, почему вы напомнили мне о смерти Отца?

Он долго молчал, глядя на дорогу, а потом сказал:

— В давние времена жил один очень бедный человек по имени Валибай. Волей Аллаха бедняк разбогател. Он построил знаменитую мечеть и добротный дом, над роскошной дверью которого прибил свой старый рваный башмак. Когда его одолевала гордыня и он чувствовал, как растет в нем спесь и поднимает голову пренебрежение к окружающим, Валибай смотрел на свой башмак, вспоминал годы нужды и унижений. И тогда он просил у Создателя прощения, благодарил за милости Его, молился и выходил из дома очищенным и смиренным и раздавал щедрую милостыню нищим.

— Но во мне нет гордыни за то, чего я не заслужил. И вообще, мне нечем гордиться, хотя есть чего стыдиться. Я ничего не имею права требовать, а только прошу немного памяти о тех, кто действительно заслуживает ее, — недоуменно проговорил я.

— Есть у нас емкое слово “ТАУБА”, которое включает в себя целое понятие. Это постоянное благодарение Аллаху за все хорошее и доброе, что даруется нам, и даже за все, что мы в слепоте своей считаем плохим для нас, потому что несмотря ни на что Жизнь остается с нами, а значит, живет и надежда на то, что скоро все изменится к лучшему. Тауба все приводит в равновесие, оберегая от крайностей, стимулирует размышления об истинных человеческих ценностях. Тебе сейчас всюду оказывают внимание, предназначенное отцу твоему, потому что Бауке нет с нами, а в тебе народ видит таберик, то есть то, что осталось после него. Табериком же может быть любая памятная вещь, которой касались руки Бауке, то есть его трость, его трубка, его папаха, даже лоскуток старой рубахи, -задумчиво, но с чуть заметной усмешкой сказал брат.

— Но я хорошо понимаю, что весь этот почет и знаки внимания относятся вовсе не ко мне, поэтому слова уважения пропускаю мимо ушей, зная, ч то они предназначены не для меня, — бурно запротестовал было я, но тут же прикусил язык. Я вспомнил, что весь достаточно долгий путь от Тараза до Курдая только и занимался тем, что критиковал начальство области всех уровней, был недоволен скромностью торжеств, жаловался на недостаток внимания к себе и при этом был искренне уверен, что защищаю честь, достоинство и доброе имя Отца. Хотя в моих претензиях все же была доля истины. Но я был бы прав, если бы сам блистал своим отсутствием на всех этих торжествах. Кто я такой, чтобы мне почтительно пожимали руки, дарили подарки, набрасывали на плечи новые чапаны, резали в честь меня баранов, обеспечивали транспортом.

— А теперь тебя швырнуло в другую крайность, — заметив мое состояние, проговорил брат. — Если все, что дается тебе, идет от сердца, так же сердечно и принимай. Но ты должен помнить, что у каждого “беру” есть близнец по имени “отдам”. У одних ты берешь, другим отдаешь и этим восстанавливаешь равновесие, говоря при этом “Тауба”. Вещи приходят и уходят, а теплота человеческих отношений остается с тобой навсегда и именно в этом ценность всех этих вещных подарков, а не в самих подарках. Подарок сам по себе уже выражение самых добрых пожеланий. Никто от этого не разбогател, никто и не обеднеет. Здесь речь идет о человечности.

— Иногда мне стыдно бывает принимать подарки, а порой хочется брать и брать. Второе желание с каждым днем становится сильней, -сказал я.

Шерхан ага рассмеялся:

— Твои шуточки нередко меня забавляют, особенно байки про Зейнеп. Почему бы тебе не издать их отдельной книжкой?

— Больше половины уже позаимствовали и если я выпущу такую книжку, чего доброго, меня самого же и обвинят в плагиате, — хмыкнул я.

— Об этом можешь не беспокоиться, я готов подтвердить твое авторство перед любой комиссией, — усмехнулся брат. — Расскажи что-нибудь, чтобы скоротать дорогу.

— Боюсь повториться, — замялся я.

— Ничего страшного, — успокоил он меня. Я поерзал, усаживаясь поудобней:

— Был такой период, когда зачастили в дом люди с определенными отклонениями в психике. Но началось все эго с писем. Один человек из Белорусии адресовал целое послание. Взглянув на конверт, я сразу заподозрил неладное, там было написано “Народному писателю СССР Бахытжану Момыш-улы”. В самом начале было такое обращение:”Народному писателю РСФСР, Народному писателю Казахской ССР, Народному писателю Грузинской ССР…”, и таким образом перечислялись все союзные и автономные республики. А затем пришло второе письмо, на этот раз из дальней области Казахстана. В этом письме адреса т возносил уже не меня, а себя. Он называл себя императором планеты, диктатором КПСС и Главнокомандующим всех армий мира в звании супер-генералиссимуса. А потом пришла женщина с большим оранжевым мячом и долго жаловалась на своего научного руководителя. Зейнеп угостила ее чаем. В какой-то момент женщина вышла в прихожую, вернулась с сумкой, в которую сложила все, что было на столе и попросила разрешения постирать в ванне свои носильные вещи. Через пару дней заявился молодой человек, открывший закон левитации по принципу реактивного двигателя, благодаря которому человек мог летать очень простым способом, всего лишь поднеся горящую спичку к собственному заду. Опробовать это открытие предполагалось в десантных войсках. К тому же, юноша хотел за три дня, до того как лечь в психиатрическую лечебницу, создать космическую политическую партию… Зейнеп с глубокой жалостью посмотрела на меня и сказала с величайшим сочувствием:”!!! почему тебя так любят психи?” Я пожал плечами: “Не знаю, с тебя все началось”.

Шерхан ага коротко рявкнул, что означало высшую степень смеха, а Мария женеше смеялась от души, колыхаясь всем телом, а глаза ее светились лучистой добротой и теплой лаской. Ей нравились наши отношения с Зейнеп и всегда до слез смешили незлобивые шутки. Она хорошо понимала, что рождаются наши анекдоты из уважения друг к другу и знания того, что никого они не унизят и не обидят. Даже в какие-то критические и мимолетно-конфликтные моменты Мария женеше никого из нас не осуждала и ей каким-то чудодейственным образом удавалось превратить неприятную свару в забавную перепалку, в которой не оставалось уже ни раздражения, ни злости. В каждой семье бывают минуты непонимания, но у нас, слава богу, такие ситуации случаются один раз в сталинскую пятилетку. Но они, видимо, тоже для чего-то необходимы…