Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Мария женеше обладала мягким юмором, который мне очень нравился. Мой старший брат, словно чеченец, не любит становиться объектом подшучиваний, его гордый дух не приемлет покушений на его достоинство, однако к шуткам супруги почти всегда относились снисходительно, а вообще юмор он понимает очень тонко и умеет его ценить.

В хорошем расположении духа и только в компании очень близких людей Шерхан ага иногда поет редкие по красоте казахские, татарские и башкирские песни. Особенно он любит сказание о юном пугачевском генерале Салавате сыне Юлая. Это гордая и печальная песня, выводящая слушателя за пределы физической реальности, напевная и чудесная.

Однажды в нашем доме, сидящий как всегда во главе дастархана, Шерхан ага запел героическую песню, Мария женеше тихонько встала из-за стола и пересела на диван. Встретив недоуменный взгляд Зейнеп, она сказала:

— Говорят, когда пел Карузо, люстры срывались с потолка. А чем твой Шерхан ага хуже итальянского певца? Лучше не рисковать.

Вообще, моя Мария женеше была на редкость скромным человеком. Она была верной тенью моего брата, но это не умаляло ее, поскольку женеше была личностно обаятельна, обладала острым умом и неизбывной добротой. Ее уважали все, кто хоть немного знал мою женеше. Меня она любила как-то по-особенному, в ее отношении ко мне было много материнского, заботливого, чуткого понимания. Она ласкала меня, как своего старшего сына, и сейчас с горечью думаю о том, что в жизни уже не осталось, наверное, человека после смерти женеше, к которому мог бы прийти со своими горестями и радостями, забыв, что я давно уже не просто взрослый, но и далеко не молодой человек. От Мариям женеше всегда исходила человеческая теплота, которая несла успокоение.

Она болела долго и тяжело. Шерхан ага был до последнего рядом с ней, находясь в той же палате. Когда мы с Зейнеп пришли в больницу проведать ее, женеше сказала:

— Я ждала вас. Вы пришли и теперь я поправлюсь.

Она взяла за руку Зейнеп и не отпускала до тех пор, пока мы не ушли. Это было в последний раз, когда мы видели нашу женеше живой.

Ее последнюю колыбель опустили в землю у подножия нашего Отца, чьей любимой снохой она была всю жизнь.

Приезжая к родным могилам Отца и Марии женеше на горное кладбище, я всегда читаю выученные молитвы из Корана, посвящая их каждому в отдельности, очищаясь сам и надеясь, что слова Священной Книги принесут хоть какое-то облегчение аруахам…

Невестке по вековым нашим обычаям положено скромно находиться “у ног” старшего деверя, которого она в земной жизни называла почтительно “кайынага”. И то, что одна и та же почва дала им успокоение, имеет огромный смысл родственности, перед которой бессильна даже смерть.

Когда я плакал у разверстой могилы Марии женеше, то слова, вырывавшиеся сквозь придушенные рыдания, были не просто временным прощанием, но глубокой мольбой:

— К кому я теперь приду за лаской, женеше?! Не осталось на этой земле человека, который теперь проведет теплой ладонью по моей голове. Не услышу я больше в этом потускневшем без вас мире вашего материнского голоса. Вы перешли на высший уровень аруахов. Пусть вечные жители этого священного города усопших встретят вас с приветливой добротой и станут проводниками к сияющему трону Создателя! Пусть Аллах дарует вам милость свою, потому что незлобивым и чистым было ваше сердце в земной жизни! Пусть яркий свет озарит вашу дальнейшую дорогу! Пусть не погаснут светочи, оставленные вами в этом мире! Пусть сильные руки нашего Отца помогут вам подняться из вашей последней на этой земле колыбели и укажут вам верный путь в небесах!

… Шерхан ага обнял меня за плечи и поцеловал. А это случается очень не часто, так редко, что у меня чуть не разорвалось сердце…

— Прощайте, женеше! — кричу я в бесконечность,

— Мне вашу не забыть глубокую сердечность.

Нам будет не хватать улыбки вашей ясной.

Останетесь для нас вы доброй и прекрасной.

Не верю я, что вы в могиле спите тесной!

Остались вы для нас веселой и чудесной…

Ваш свет не погасить ни ветру и ни мраку…

Светите, как всегда, во мгле моему брату!

Я давно перестал писать стихи, и когда написались эти строки, сам очень удивился. Но потом понял, что это были не стихи, а молитва, предназначенная не для глаз читателя, а для ушей Создателя. И я очень хочу, чтобы он принял эту мольбу благосклонно…

Я всегда прошу прощения у неба за вольное обращение с хронологией, но мне почему-то кажется, что там, где времени нет, высшие сущности смотрят на наш порядок с улыбкой, потому что для них наше прошлое и будущее происходят одновременно, то есть в настоящем. Для них течение времени не имеет значения, поэтому я как бы выпросил у них право воскрешать своих близких и отодвигать их смерть, хотя бы на бумаге. Но я искренне верю, что их жизнь продолжается в бесконечности на более высоких и осмысленных уровнях, и мы на земле должны готовить себя к звездным встречам, очищая сердца и взращивая добрыми делами души, чтобы потом не было стыдно перед близкими, стоящими выше нас…

Вот почему я говорю, что до дня кончины Марии женеше еще далеко, что она жива и мы вместе едем через заснеженный Курдайский перевал, домой, где ждут нас встречи с людьми, на лицах которых сияют отсветы Золотой Звезды общего для всех нас Отца, которого я не имею права присваивать себе одному…

Вечером пришла правительственная телеграмма. Кто-то из ближайшего окружения главы государства доверительно сказал по телефону, что Президент никому не стал поручать писать текст этой телеграммы, закрылся в кабинете и сам написал идущие из сердца слова, принадлежащие ему одному. Я не стану приводить полный текст телеграммы Н. А.Назарбаева, но одна фраза из нее сразу стала крылатой и разлетелась по всей стране: “День, когда Бауке получил Звезду, — это день, когда зажглась Звезда моего народа!”

Мне до сих пор кажется, что эта великая фраза стала какой-то своеобразной, тайной точкой отсчета для Президента Казахстана. И я думаю, что ни он, ни народ этих слов не забудут.

Президент Республики решил произвести вручение награды 31 декабря 1990 года, не откладывая на новый год.

Нас пригласили в здание Верховного Совета и проводили в наградной зал, который, оказывается, выглядит пышно только когда его показывают по телевизору, а в действительности смотрится достаточно скромно.

Собралось достаточно много народа, ожидавшего своих наград и званий, но Президент начал с нашего Отца, произнеся очень теплую и человечную, глубокую по содержанию речь, в которой порой звучала острая тревога за судьбу народа, обеспокоенность будущим подрастающих поколений, признательность отцам, благодаря подвигам которых дети воинов получили возможность стать образованными людьми. Президент призвал помнить о делах отцов, а еще, в контексте нашего Отца, он говорил о том, что прямота и честность Баурджана Момыш-улы была пугающей и опасной для чиновников. Было ясно, что глава государства настроен решительно вести непримиримую борьбу против бюрократов, превратившихся из прослойки в агрессивный паразитирующий класс, ведущий безнравственную войну против собственного народа, в огромную армию разложившихся, потерявших все моральные устои, живущих рвачеством и произволом существ…

Вручая Золотую Звезду, Президент тихо, не для посторонних ушей, сказал:

— Было очень трудно добиться этой справедливости.

Я знал, что справедливость в этом мире, при этой системе не в чести, потому что сам на каждом шагу сталкивался с извращением законов со стороны слуг закона, с хамством чиновников, с равнодушием к памяти отцов со стороны начальников разных рангов, с аберрацией всех без исключения нравственных понятий…

— Живите так, чтобы быть достойными памяти его, чтобы даже тень не омрачала его имени, — так же тихо и задушевно продолжил Президент.

“На этом человеке лежит огромный груз забот и колоссальная ответственность, — подумал я. — Моим плечам не выдержать и тысячную долю такой тяжести. Я буду, конечно, стараться жить императивами нравственности, чтобы имя Отца оставалось незапятнанным, но есть несколько опогоненных и формально озвезданных людей, с назойливым жужжанием кружащихся вокруг Президента, которые, завидуя славе мертвых и всенародной любви к батыру, будут неустанно пытаться навести черную тень на имя героя. Создатель, сделай так, чтобы уши Президента не прислушивались к ядовитым наветам, ведь он тоже пенде — человеческое существо!”

— Храни Звезду дома и очень береги ее, — закончил Президент. — Со временем будет открыт отдельный музей Баурджана ага и тогда ты сдашь награду туда, если пожелаешь.

В ответном слове я от всего сердца благодарил Президента за его огромные усилия, за человеческую доброту и сыновнюю память, сказав:

— Это было желанием народа, но это был ваш труд, Нуреке.

Когда Президент вручил мне Звезду Отца, я поднес ее ко лбу и

прикоснулся к ее лучам губами.

В торжественной тишине зала раздался громкий и резкий, дрогнувший от волнения голос Шерхана ага:

— За всю историю существования Верховного Совета никто до тебя не делал еще здесь этого великого традиционного жеста!

… Прошли годы. Я должен признаться, что не все из происходящего сейчас вокруг мне понятно и по душе, и не могу сказать, что реформы обнадеживают, что духовный климат социума радует, что изменения, похожие больше на рокировки в управленческих структурах и не улучшающие существование простых людей, вселяют оптимизм, но прежнее доверие к Президенту никогда не позволит мне занять враждебную по отношению к нему позицию и никогда не умрет в сердце благодарность…

Я вспоминаю Президента прежних дней, у которого была одна из самых обаятельных в мире улыбок, преображавшая его так, словно он светился изнутри. Я невольно сравниваю его с нынешним Президентом, на лице которого чудесная улыбка вспыхивает все реже и реже. С сочувствием и болью я отмечаю эту разницу и мне все чаще кажется, что плотный пласт проблем стал еще более тяжелым и страшным на его могучих плечах. Иногда мне даже представляется, что несколько сильных сановников избрали тактику изоляции главы государства от народа, принеся в жертву все остальное, относительно мелкое чиновничество и заблокировав все подступы к Президенту. Кажется, что грабительские купчие на достояние народа, кабальные долговые расписки, выданные иноземцам, тайные, но задокументированные кубышки с золотом скрываются от народа за семью печатями, и не только от народа, но даже и от парламента. Все это, как и множество других проблем, гасит улыбку Президента.

Но кто я такой, чтобы обсуждать столь огромную тему?

Отец мой был сильной личностью, а я бессильное ничто, превратившееся из рядового писателя в рядового обывателя. Но несколько слов о человеке, сумевшем отвоевать у Кремля очень важную и нужную для Казахстана Золотую Звезду, я был обязан сказать. Я должен сказать слова добрые, потому что зла от него не видел, и в моих словах нет корысти, поскольку я не собираюсь просить у него ни должности, ни покровительства, ни наград, а просто очень ценю его уважение к памяти Отца и доброе, надеюсь, отношение к нашей семье. Я верю, что никакие нашептывания не изменят этого ясного и доброжелательного отношения. И еще, я благодарен судьбе…

Во имя Аллаха, великого и милосердного! Хвала ему, несравненному нашему Создателю и Творцу всего живого и неживого! О чем я смею просить у Него, кроме прощения! Как смею я не благодарить его за ту судьбу, которую Он предопределил! Я был унижен, но сейчас воспринимаю это как испытание, ниспосланное мне, и пусть Аллах простит тех, кто унижал меня! Я был обманут не раз и мне не пришли на помощь ни закон, ни власти предержащие, но пусть Аллах простит тех, кто обманывал и обкрадывал меня! Но я несовершенен, поэтому не могу просить прощения перед Создателем за тех, кто оскверняет память высоких аруахов, кто потерял уважение к предкам, кто отрекся от народа! За них я не в силах просить прощения у Аллаха, да и не хочу, даже если это зачтется мне в вину. Я чувствую, что могу простить людям многое, когда это касается одного меня, но я был бы проклят во веки веков, если бы принялся защищать тех, кто не жалеет грязи, бросая ее в лицо собственного народа, кто стоит с ножом в руке, готовый отрезать ему язык, кто клевещет на предков, кто издевается над матерью-землей, кто топчет могилы великих аруахов, кто идет открыто против народа… Я не изощрен в интригах, подкупах, запугиваниях, лести, низости и подлости, а то бы вступил на путь борьбы с ними. Но не изощренным в наше время трудно выжить. И храбрости у меня недостаточно; я знаю, что на первом же шагу, идя с завязанными невежеством глазами, попаду в волчью яму или другую какую-нибудь западню. Я не боюсь за себя, но ловушка может навредить памяти Отца и будущему его внука. Из неизощренных встают на путь борьбы только люди-воины. Одним из них был мой Отец, не боявшийся ни козней, ни казни. Он прошел через все круги ада с бесстрашием истинного воина, и волчьи ямы оказались Слишком мелкими для него. А когда он ушел от нас накануне лицемерного праздника “добровольного присоединения к России”, гневно сказав напоследок: “Присоединяйтесь сами, а я пошел дальше!”, на опустевшую тропу воина встал его младший брат Шерхан Муртаза, в груди которого бьется мужественное сердце, чей гордый дух поддерживает народ, чьи честные слова вливают в людей живительную силу. Народ ждет его слов, потому что видит в нем своего несгибаемого защитника.

К сожалению, природа не создала меня похожим на них, поэтому люди и не ждут от меня больших дел, высоких подвигов и самоотверженной жизни, а видят во мне простой таберик — кусочек памяти о своем Батыре.

… Я давно уже не пишу стихи, но внезапно пришли достаточно неуклюжие рифмованные строки, которые я по привычке записал:

У брата моего, Муртазы Шерхана

Сердце тигра и гордость Хана.

Он человек высочайшего толка,

Честь народа и сын великого волка.

И еще записалось отдельно:

Шерхан ага, поберегите сердце;

Оно еще в бою вам пригодится…

Я об отце во мгле ночной тоскую

И мне в моей родной степи не спится,

Во мне нет злобы к речи иноверца,

К родному языку бреду вслепую…

Шерхан ага, поберегите сердце,

чтоб осветить для нас всю тьму пустую.

Поняв, что мозги огрубели, а сердце стало слишком мозолистым для писания стихов, я стыдливо спрятал их подальше, но затем решил, что искренность может оправдать мою поэтическую бесталанность, и снова извлек их на свет. Возможно, в этих словах была какая-то доля правды, поэтому им не захотелось оставаться во тьме.

Я верю, что придут одаренные люди и напишут об Отце и моем старшем брате такие проникновенные и обжигающие строки, что все, написанное о них прежде, в том числе и мое слово, померкнет. И дай бог случиться этому! Я верю, потому что нельзя пройти мимо них равнодушно, а если и пройдешь, то испытаешь неодолимую потребность вернуться. Отец не даст ответа, а Шерхан ага запретит писать о себе. И все же… Даже молчание может быть ответом.

Каждый человек, плохой он или хороший в нашем ограниченном понимании, достоин того, чтобы о нем была написана книга. Проникновение в их сущности может ужаснуть людей, ставших волей случая объектами таких непрошенных и разрушительных для слабых личностей вторжений. Сущность личности — это запретный мир, если пишущий не соответствует описываемому образу и не соотносится с масштабами того, кто гораздо крупней его. Это в какой-то мере справедливо по отношению ко всем людям, но когда соприкасаешься с такими личностями, как отец и Шерхан ага, то начинаешь понимать, что их преимущество перед многими современниками заключается в их неисчерпаемости, исторической по значению.

Невозможно даже самому талантливому художнику написать их исчерпывающий портрет, но сделать попытки обрисовать нечто большее, чем внешние контуры, наверное, необходимо хотя бы для того, чтобы растерявшиеся и заблудившиеся нашли через них свой путь. И я невольно снова вспомнил слова отца, сказанные мне при его земной жизни: “Будь вместе с народом, и ты не узнаешь одиночества. Иди дорогой народа, и ты не заблудишься”.

Я понял, что Шерхан ага не разрешит мне писать о нем, поэтому хочу малодушно скрыть от него готовые страницы. Если написанное не будет издано, то останется в архиве времени и кто-нибудь, спустя годы, возможно, найдет рукопись и проявит к ней интерес. Я надеюсь на это. А если книга увидит свет, то тогда я пойду к брату с повинной головой, готовый принять от него любые побои, любые упреки, любое наказание. Наград от него я ждать не буду, потому что единственное на что он скуп, так это на похвалу…

Шестидесятилетие Шерхана ага мы отмечали в ауле. Собралось очень много местного люда, было не меньше приезжих гостей и родственников. Все было организовано очень достойно и на высоком уровне. Выступавшие душевно говорили о жизни, творчестве, человеческих качествах народного писателя, государственного и общественного деятеля Шерхана Муртазы, делились воспоминаниями, а Ага сидел как будто недовольный. Вдруг он поднял голову и взгляд его был печальным:

— Почему они не говорят о тех, кто создал меня? Все “Шерхан да Шерхан”. У всех уже уши протухли от бесконечного слышания этого имени.

Ага снова опустил голову и лицо его стало отрешенным, словно все происходившее не имело к нему никакого отношения.

Я невольно рассмеялся и сказал:

— Ага, в такой день говорить о вас людям не запретишь. Разве кому-нибудь плохо от этого? Пусть звуки вашего имени впитаются в память родных мест: в это озеро, в эти деревья, горы, реки, в сознание вон тех малышей, которые с искренним вниманием слушают выступающих. Дети вырастут и унесу с с собой в будущее ваше имя и передадут его своим потомкам. Да и аксакалы внимают словам о вас с глубоким интересом, и они все виденное, услышанное, понятое возьмут с собой в потусторонний мир и поведают обо всем этом нашим предкам. А вон там стоит стайка девушек. Завтра они выйдут замуж, разъедутся по самым дальним краям, где станут рассказывать об этом тое, о вас, о том, какие большие и значительные люди приехали сюда, чтобы выразить нам свое уважение.

Шерхан ага молча выслушал мою тираду, отвернулся и прошептал:

— Всем нам было бы лучше выразить свое уважение к нашим предкам-аруахам. Такие торжества было бы уместней и правильней посвятить Турару Рыскулову и Баурджану Момыш-улы.

— Слава Аллаху, Ага, они не забыты; в их честь тоже устраиваются торжества, — заметил я.

Брат глубоко вздохнул:

— Не торжества нужны, а глубокая и каждодневная благодарная память. Их имена произносятся всуе, а мудрость их остается невостребованной. Подобное отношение к их наследию -недальновидное безрассудство.

… Красивая молодая женщина, набравшись смелости, вся пунцовая от смущения, выделилась из толпы сбившихся в стайку девушек и, словно жуалинский ветерок, быстро пролетела через поляну и остановилась перед нами. Шерхан ага вопросительно посмотрел на нее, а она сбивчиво попросила у него благословения, протянув ему своего младенца. Шерхан ага с невыразимой нежностью склонился над ребенком…

В крошечном существе зажигается искорка жизни и кажется чудом, что это маленькое создание приносит счастье и помогает жить людям преклонных лет, которые начинают уставать от собственного возраста и вечных несоответствий внутреннего и внешнего миров. Говорят, есть личности, способные входить в такие состояния, когда вся прожитая жизнь переживается заново, но в обратном направлении, вплоть до взрыва оплодотворенной яйцеклетки, в результате которого возникает новая вселенная, называемая Человеком. Для этого беспредельного существа мы все, состоя в ужасном заговоре, возводим неустанно по мере его физического роста труднопробиваемые и ограничивающие его стены, называя это воспитанием и образованием. На самом деле мы строим для человека тюрьму из условностей, привычек, стереотипных представлений, правил социального поведения и пытаемся научить тому, что нам самим представляется правильным. Возможно, мы программируем свободное существо на несвободу и несчастливую судьбу, исходя из самых благих намерений, которыми как известно, вымощена дорога в ад. Если сказанное в какой-то мере соответствует истине, то нет страшней грешников, нежели мы с вами, и нет уверенности, что в земном мире при таком положении вещей исчезнет несправедливость; здесь она, видимо, останется бессмертной и, теряя одну отрубленную голову тут же будет отращивать новую, как змей из сказки. Наверное, уничтожение материального мира, как носителя зла, для высших сил возможно, но по непостижимым для нас причинам не целесообразно. Можно только гипотетически предположить, что при разрушении планеты накопленная здесь энергия зла стремительно распространится по другим мирам, как зараза. Имеются в виду материальные миры, населенные разумными существами. Можно также догадываться, что Земля как разумное живое существо, окутанное холодной злой энергией, страдает безвинно и поэтому должна подвергнуться не уничтожению, а самоочищению. А пока она вынуждена существовать в своем защитном поле, изолированная от других миров, словно узник в одиночной камере, выполняя функции ада для грешных людей, тюрьмы человечества. Конечно, гибель частицы материального мира, в котором мы существуем, будет катастрофой для всех живущих на земле форм жизни, как видимых, так и параллельных. Но хочется верить, что бесконечность духовного преобладает над беспредельностью совокупного материального, может, даже не в плане исполинско-математическом, а на уровне ценностном в Универсуме, который, конечно, безгранично разумен. Но я не верю, что Он просто рассудочен, потому что такое рациональное существование представляется бессмысленным и скучным, поэтому так настоятельно предполагается наличие души, которая, наверное, подпитывается разумом. Но они не дуальны, они едины; просто, целостность их проявляется по-разному и не в одинаковых условиях.

Человек постоянно делает попытки познания своего возможного мира, частичку его вероятностного окружения, понимая, но часто даже страшась думать о том, что за этой частицей лежат необозримые миры.

Но он боится также заглянуть глубже и в свой внутренний мир, такой же бесконечный и таинственный, и поэтому не в силах осознать единство внешнего и внутреннего.

Мне казалось, что наш внутренний разговор с Ага, начавшийся с благословления младенца в ауле, продолжился естественно уже в городской квартире брата. Странным образом наш диалог превратился вдруг в единую речь, как бы получившую протяженность во времени.

Шерхан ага, поглаживая по головке присмиревшего внука Ильяса, которого он называет “Илико” и жуалинским “грузином”, говорил об этих достаточно сложных и важных вещах гораздо более лапидарным языком, нежели я излагаю сейчас:

— Бауке, будучи истинным воином жизни, знал об этом и о чем-то еще более важном лучше, чем все мы. Он говорил о страшных для нас и непостижимых вещах, яростно заглядывая прямо в зрачки собеседника, чтобы его огненные слова запечатлелись хотя бы в подсознании того, с кем он вел разговор. Я говорю тебе о том, что понял сам, а дальше — твое дело. Может, понимание в какой-то мере придет к тебе через будущего внука, как ко мне новое часто приходит через Илико. Дети даже не подозревают, какой мудростью порой награждают нас. Но никогда в любви своей не ставь человеческое существо выше Духа, потому что бог любит забирать тех, кого мы ставим выше него. Я заметил такую особенность. Любить ребенка, не вознося его, значит, действовать в его же интересах, продлевая его будущую жизнь. И какой бы она ни была впоследствии, отданное ему тепло поможет не замерзнуть в Пути, который все мы обязаны пройти до конца, несмотря ни на какие трудности…