Истоки — Зауре Омарова

К елке, встрече Нового Года придавалось дома большое значение. Мама нам шила национальные костюмы, сама, нас наряжала. За лучший национальный костюм на елке, в школе сестра Зина всегда получала призы. Позже в старших классах и я тоже стала получать призы за костюм.

Особую радость, восторг нам приносила большая красивая школьная елка. Эту елку специально привозили за 60 км с Улытау. Нам дома елку ставить было негде, но зато наша мама бывало, зажигала еловые ветки на плите или железном тазике специально из-за елового запаха, которым наполнялась квартира. Мы, детвора всегда любили и ждали этот запах хвои на Новый Год. Эти дни бывали для нас очень приятными, радостными.

По истории известно, для передовиков производства присваивали звание «Ударник коммунистического труда».

Наш отец постоянно заслуживал этого звания, почти ежемесячно и с премией. С появлением «стахановского движения» (1933) это звание заменили словом «Стахановец».

Однажды отец привел домой годовалого теленка с работы. Он удостоился звания «Стахановец». Впервые его премировали теленком. Этого теленка мы выходили и уже коровой она стала давать нам молоко и масло.

Сено для нее заготавливали сами. Для этого свой трудовой отпуск отец приурочивал к нашим летним школьным каникулам. Рабочим разрешалось с колхозных земель косить траву по неудобьям, у яра, у гористых мест, вдоль реки, по ее берегам.

К сенокосу особо дома готовились: со дня отъезда до окончания сенокоса мы домой в Карсакпай не ездим, не возвращаемся, спим в поле на телеге. Поэтому мама нам сушила достаточно сухарей, впрок заквашивала напиток «ашиган коже» в бурдюках, давала курт, вялила немного мяса, достаточно солила сливочное масло и давала необходимый кухонный инвентарь, типа кастрюли, сковородки и т.д.

И так мы проводим на сенокосе дней до десяти, а то и больше. Сено мы заготавливали на землях колхоза им. Ворошилова, эта местность нам знакомая. Там река Дюсембай, в ней много рыбы, в том числе капась и другие рыбы. Отец приготовит для нас две удочки крючки для них сделает сам.

Он всегда вставал чуть заря и шел сено косить. Мы спали, а проснувшись, бежали каждый со своей удочкой к речке. Рыбы много, ловилась быстро, тут же чистили ее, с тем, чтобы отца скорее накормить завтраком, рыбой нашей. Быстро пожарим, отца встречаем завтраком. Сначала его накормим, и он уходит опять косить, пока жара не наступила, сами завтракаем потом, позже. После завтрака мы шли убирать уже скошенное и высохшее сено, его собирали в копны. И так каждый раз. Прибегали, готовили обед, с того, что дала нам наша мама. Отец нас за все это хвалил, за работу, за обед и т.д.

Наши соседи по дому были, в основном, русские, украинцы. Напротив нас в квартире жила украинская семья, муж и жена с одним ребенком. Муж работал на экскаваторе (единственная механическая лопата на весь комбинат) машинистом, жена домохозяйка, большая рукодельница.

Я любила смотреть как она вышивает всякие вещи: блузки, платье из льна. Позже, когда научилась у нее вышивке, сделала себе тоже блузку из батиста, платье изо льна салатного цвета с красивыми вышивками. Кстати, эти две вещи я носила в институте, будучи студенткой. Вышивки были исполнены мережкой, гладью и крестиком. Я не знаю, где эта семья, но в душе вспоминая тетю Дусю, всегда ее благодарю за доброту.

Моя сестра Зина красиво вязала крючком всякие узоры, вещи, салфетки. И это меня увлекало. Я вязала себе кружева и с гордостью сама их носила.

Начиная с пятого класса, нас, учащихся, стали посылать в колхоз им. Ворошилова на уборку хлеба. Хлеб убирали ручным серпом. Нами руководила звеньевая тетя Зейнеп с колхоза, она же показывала нам еще как надо собирать масак, это колосья, которые лежали на стерне или стояли, не захваченные серпом, при уборке. На уборке нас кормили в основном жареной пшеницей и чаем, кипятком. Иногда нас посылали на уборку бахчевых — арбуза, дыни, помидоров. Однако, этой работой мы занимались с удовольствием, были сыты всегда. Наедались овощами, дынями. 

ШКОЛА

Начала я учиться в 1933 году в русско-казахской смешанной школе № 1, где учились мои старшие братья и сестра. Школа наша была одноэтажная, но на высоком цокольном этаже, со стороны выглядела как двухэтажная. Школа была красивая, со светлыми просторными классами, с большим залом, со сценой.

О школьных годах могу сказать, что в первый класс привела меня моя мама, одев по-казахски. На голове тюбетейка с перьями. Мой маленький камзол приукрашен серебряными пуговицами, белое платьице, на шее несколько рядов коралловых бус, на плечах сумочка с тетрадями (пастушья сумка за неимением портфеля). В те годы все ходили с тряпичными сумками.

После знакомства с классным руководителем-мугалимом Матваевым Мырзатаем, мама посадила меня за парту. Про себя прошептала напутствие и ушла домой. Сказала, что обратно домой я приду с ребятами из соседнего дома.

Единственно, мне запомнилось, что на перемене, в коридоре школы русские мальчишки дергали то за короткую косичку, то за серебряные нашивы на камзоле, то за перья на тюбетейке. Я заплакала, потом забилась в углу. Учитель мне сказал, чтобы я завтра пришла с подстриженными короткими волосами, без тюбетейки.

Придя домой, я обо всем рассказала. Сказала, что завтра в школу не пойду. Не тут-то было. Мама своими большими ножницами укоротила мои косички. Назавтра опять сама повела в школу.

Постепенно стала привыкать к школьной жизни. В классе кроме меня девочек не было. Была я одна среди мальчишек. Постепенно привыкала к шалостям наших мальчишек в отношении ко мне. В удобном случае я сама стала давать им сдачу.

С шестого класса математику нам преподавал учитель Искаков. Он своим преподаванием увлекал нас. Мы его любили. Он внешне был аккуратным. Держался с нами, учащимися, более чем строго, требовательно. Ходил он прямо. Из-за прямого стана, который не сгибался, мы называли его «Перпендикуляром». Когда началась Великая Отечественная война, Искакова, в первую очередь, забрали на фронт. Мы очень сожалели и горевали.

Математику нам после преподавал учитель немец Вольф, эвакуированный из Куйбышева. Он был кандидатом наук. Его мы тоже хорошо восприняли.

По географии был учитель Мустафин. Он сумел настроить на свой предмет. По истории был учитель Аужанов. Мы этот предмет не любили. Учитель был белолицый с густыми черными кудрявыми волосами, потешный. В перерыве, проходя позади него, я лично клала в его волосы клубочек бумаги, напоминающий маленькое яйцо. Для него специально ставили высокую чернильницу, наполненную чернилами. Ставили ручку в чернильницу. Когда он брал ручку, все пальцы в чернилах. Замечаний нам не делал.

Также были и другие учителя. Мы своих учителей любили, им подражали, старались на них походить. Еще доброго слова заслуживала Зворыкина. Она преподавала русский язык и грамматику. Я считаю, что лично обязана ей. Она своими знаниями, подходом увлекала нас.

В девятом классе русский язык и литературу преподавал тоже немец из Поволжья, эвакуированный в Карсакпай, по фамилии Фрэйтаг. А казахскую литературу вел Абдрахманов Сираж. Привил любовь к нашей казахской литературе.

К сожалению, многие, участвуя в войне, возможно, не вернулись.

Кстати, в десятом классе русской школы мне особо запомнилась наша «химичка», Галина Александровна. Предмет ее я любила. Директором нашей школы была Филиппович. Она нас, учащихся, любила, постоянно с нами водилась. Все мероприятия в школе проводила сама. Среди коллектива учителей и учеников пользовалась авторитетом. Она заражала своим участием в делах школы всех, была примером.

Будучи два года назад на могиле своих родителей в Карсакпае, я посетила свою казахскую школу. Наша в прошлом красивая школа была в плачевном состоянии, без окон и дверей. Стоят одни стены. Школа оказалась невостребованной. В поселке жить остались одни старики.

После окончания девятого класса всех мальчишек, их было 12 человек в классе, призвали в армию, и нас осталось в классе две девочки, это я и Зейнегуль. Ясно, что десятого класса теперь не будет. Зейнегуль пошла работать, я пошла продолжать учиться в десятый класс русской школы, окончила которую в 1943 году. Из 12 наших мальчишек девятиклассников, которых призвали в армию, после войны вернулись только трое, из них один ослепший на оба глаза, это был Конысов. Он после работал в Жезказгане в обществе слепых, имеет семью, детей. Ибрагим Есенов после работал в административных органах, вырос до звания полковника.

НАША ГОРДОСТЬ — САТПАЕВ

К окончанию мною десятого класса русской школы дома окончательно решили, что я буду продолжать учебу дальше в институте, инженером-геологом «как Сатпаев К.И.». Так все время говорил отец.

Здесь дело в том, что Сатпаев Каныш Имантаевич с семьей, с детьми прожил 12 лет в Карсакпае, пока не закончил разведку всего рудоносного района Большого Жезказгана. Его знали все жители поселка, тем более, рабочие, в том числе и мой отец.

Сатпаевы жили недалеко от нашей школы. Мы могли видеть, как много детей из его дома ходят в нашу школу. Они учились на русском отделении. И мы потом узнали, что у него кроме своих детей жили и учились и дети его родственников. Сатпаевы занимали половину домика. Кстати, эта квартира Сатпаевых — сейчас музей его имени. В другой половине домика размещался наш маленький аэропорт.

В Карсакпае начал курсировать самолет У-2. Помню, разнесся сначала по поселку слух, что самолет должен прилететь. Мы тогда еще понятия не имели, что это такое. Тогда впервые и увидели это «чудо». Всей школой ходили смотреть на самолет. Была зима. Снег толстый и мы барахтались по нему, по бездорожью, чтобы всем порадоваться, погордиться, что увидели самолет. Это был 1937 год.

В нашем поселке был большой красивый парк. Парк был посажен энтузиастом-еадоводом, специалистом своего дела по фамилии Зуб. Парк к тому времени был уже немолодой, спланирован правильно, тогда говорили, что это по науке. За парком большое озеро, вода в нем в основном мягкая. По берегам озера летом росли всякие красивые цветы, подобные я больше нигде не встречала. Этот парк и озеро — основное место отдыха жителей поселка, особенно летом.

Сатпаевы обычно проходили мимо нашего дома отдыхать в парк на озеро. Нам ребятам это было известно, мы всегда ждали, хотели их видеть, смотрели за ними, иногда бывало, за ними следовали до самого парка. С ними всегда были их две маленькие девочки. Каныш Имантаевич и Таисия Алексеевна, оба были, как нам казалось, очень красивыми людьми. Мы, детвора всегда с любопытством, без всякого стеснения могли за ними наблюдать.

Однажды, придя с работы, отец нам с восторгом сообщил, что Сатпаева наградили орденом Ленина. Мы все этому факту бесконечно были рады. Это событие долго не сходило с наших уст. Тогда все жили интересами огромной страны, которая, в принципе, была всеобщим идолом. Все одновременно переживали вместе с ним за челюскинцев, за большие перелеты больших авиаторов и т.п. И даже мы через этот орден были отмечены, как бы всей страной, как бы историей, делавшейся на наших глазах, как тогда утверждалось, что, впрочем, так и было.

Вскоре этот долгожданный (нами!) орден Сатпаев получил. Это был канун первомайских праздников. Обычно во главе праздничной демонстрации трудящихся нашего поселка стояли работники ГРП (геологоразведочной партии) с Каныш Имантаевичем, после них заводоуправление со своими рабочими, школьники и т.д. Мы, пятиклассники, очень захотели увидеть орден Ленина на груди Сатпаева. Колонна стояла, парад еще не начался и мы все вплотную подошли к Сатпаеву, чтобы увидеть орден на его груди, но некоторые из ребят не могли из-за малого роста дотянуться до него, тогда Каныш-ага сам их приподнимал, взяв за плечи, и мы впервые увидели своими глазами орден Ленина. Мы, конечно, были беспредельно этому рады, потом об этом зрелище долго рассказывали дома и каждому встречному. Это было похоже и не менее значительно, на встречу первого паровоза на Турксибе его строителями и жителями степей. Мечты воплощались на нашей земле.

ОТЪЕЗД, ПОСТУПЛЕНИЕ В ИНСТИТУТ

Моя сестра Зина училась в Алма-Ате на втором курсе КазГУ на математическом факультете. Поскольку мне и брату предстояло учиться, Зина прервала учебу в КазГУ, вернулась домой, стала работать в Карсакпае инструктором в районном комитете партии. Наш отец к этому времени стал инвалидом по заболеванию силикозом. Основным кормильцем стала сестра. Зина однажды уехала в Караганду на какие-то партийные курсы, это было в мае после праздников.

В своем письме из Караганды она написала, что в городе разместились три эвакуированных института, которые были объединены в один — Днеп-ропетровский горный институт, что мне можно будет поступить на геологический факультет.

По приезду домой Зина стала готовить наши документы. Мои в Днепропетровский горный, Мухамедии после 8 класса в Карагандинский горный техникум. Родители стали готовить наши одежды, обувь, старые вещи реставрировались, новые шились, то есть, в основном, переделывались нам из одежды старших, перелицовывались и т.д. Родители выменяли для меня у соседей летнее пальто за пуд муки. Но, поскольку, этой муки не было у нас, они где-то достали пшеницы, смололи ее на домашней ручной мельнице, потратив много драгоценных дней на эту трудную работу.

В институте Зину сразу предупредили, что иногородним нужно иметь с собой постельные принадлежности — одеяло, подушку, еще кружку и котелок. Родители и это приготовили.

Я сама лично спряла, как учила мама, на уршуке (ручном казахском веретене) пряжу для свитера из хорошей шерсти верблюжонка.

К этому времени у нас в поселке работал райбыткомбинат, где можно было заказать, связать вещи из давальческой готовой пряжи. Отец в это время там работал сапожником. Мне там связали свитер из нашей пряжи светло-бежевого цвета с красивой отделкой. Получился и в самом деле хороший свитер. Кстати, в нем я закончила институт, только на рукавах, под локтями пришлось сделать штопки. Мало того, я подарила его при расставании моей подруге Любе Кокотовой, когда мы все разъезжались на работу, по домам, уж больно он ей приглянулся.

Итак, настало время нашего отъезда на учебу. До этого мы ездили на экскурсию вместе со школой во время зимних каникул смотреть поселок Байконур, его буроугольные шахты, это было где-то в шестом классе, это всего в шестидесяти километрах от Карсакпая. Теперь нам предстояла поездка до Жезказгана, что в семидесяти километрах от дома, на паровозе-рудовозе по узкоколейке (600 мм), который идет после разгрузки руды в Карсакпае, обратно порожним рейсом. Потом в Жезказгане нам надо было пересесть на Карагандинский пассажирский поезд.

На станцию пришли нас провожать вместе с нашими родителями все наши близкие родственники, соседи, конечно, и наши одноклассники. Наш десятый класс и раньше не раз приходил сюда провожать призывников в армию, на фронт. В те дни на станции обычно стоял всеобщий плач. Когда нас провожали в этот августовский день (это двадцатое число), стоял удивительно приятный теплый солнечный день, без обычной пыли и ветра. Настроение у всех было хорошее, особенно у папы с мамой, наши вещи, погрузили на платформу и мы сами тоже забрались наверх. В поезде имелся один вагон-теплушка, это для пожилых людей с детьми. Весь остальной народ ездил только на платформах. Наш рудовоз, полз как черепаха, дорогу в 70 километров до Жезказгана одолел за 3,5 часа.

Когда был дан первый предупредительный гудок, я, чувствуя, что действительно уезжаю далеко от родного дома, вдруг навзрыд громко заплакала. Услыхав это, мама возмутилась и сказала, чтобы я слезла на землю, что мне не надо ехать учиться, что я малодушная, не смогу перенести трудностей в такое тяжелое время, что я слабая, и обратилась к отцу для одобрения. Я тут же прекратила свой плач, смотрю, отец улыбается. Мама дальше продолжала по своему ободрять, что кроме нас никто из поселка не едет учиться, я должна, наоборот, радоваться, а не плакать. Мама тогда казалась мне очень жесткой. Нужно было время, чтобы понять истинную родительскую любовь. И сегодня, глядя на нынешних детей и внуков, думаю: «Если будете слабыми, как дальше будете, в будущем? Идете в неизведанное и на что будете опираться?».

Когда я замолкла, мама продолжила, чтобы я не смела плакать, это нехорошо, один только Бог знает, что нас ждет впереди, надо быть выдержанной, крепкой, твердой при всех обстоятельствах. Ах, мама, мама — она отражала свою жесткую эпоху, свое жесточайшее время. Прямо как фундамент, подумала я. Посмотрела на папу, он совсем расплылся в улыбке, подошел, крепко обнял, поцеловал нас, про себя быстро прошептал напутствие и сказал «ауминь», за ним и мама тоже. Итак, последний гудок, мы с братом двинулись навстречу нашему будущему, попрощавшись со всеми провожавшими нас.

Этот наказ мамы я запомнила на всю жизнь и когда, казалось, что можно дать слабинку, вспоминала тот случай, мамины твердые слова и всегда себя останавливала.

По прибытии в Караганду устроились каждый из нас в свое учебное заведение. При приеме документов мне сказали, что в этом году на геологический факультет приема не будет, что мои документы можно сдать на электромеханический факультет, так и оформили. На электромеханическом я проучилась первый курс, а со второго курса перешла на горный факультет, который и закончила в 1948 году по специальности горный инженер.

ДНЕПРОПЕТРОВСКИЙ ГОРНЫЙ институт (ДГИ)

В середине августа 1941 года создалась реальная угроза занятия Днепропетровска фашистскими захватчиками. Институт готовился к эвакуации на восток, вначале в Свердловск, затем обстановка изменилась, наравне с Харьковским строительным, Московским горным институтом, Днепропетровский горный эвакуировался в Караганду. Все три института объединили в один с наименованием Днепропетровский горный институт, который расположился в существующем здании Карагандинского горного техникума, а последний стал заниматься теперь в других свободных помещениях города Караганды.

Днепропетровский горный институт имеет свою особую историю. Я при реэвакуации институтов выбрала именно его.

ДГИ основан в 1899 году как институт из бывшего Екатеринославского высшего горного училища. До этого, при Екатерине, он был единственным высшим техническим учебным заведением для всего юга России, имеющим целью специальное образование лиц, посвящающих себя преимущественно практической деятельности по горному делу (рудничному, заводскому).

В то время развивающаяся горнодобывающая промышленность Криворожского, Никопольского, особенно Донецкого бассейнов, испытывала острую нужду в командных техническихкадрах, поскольку существовавшие тогда в Россиинемногие высшие технические учебные заведения не могли обеспечить горнопромышленные предприятия юга достаточным количеством высококвалифицированных горных инженеров, маркшейдеров, геологов, механиков и других специалистов.

Открытие этого института в Екатеринославе имел ряд преимуществ перед Киевом, Харьковом, так как тогда и сейчас Екатеринославский губернский город являлся центром южнорусскойгорнодобывающей

и металлургической промышленности. Позже с этого высшего горного училища отделились восемь самостоятельных институтов.

До революции и после здесь выучились многие будущие командиры производства, будущие ученые, академики такие как Протодьяконов, Терпигорев, Павлов, Лебедев, профессора Нестеренко, Цейтлин, Шевяков, Попов, Поляков, Танатар, Татомир, Абрамов, Шилов, Корсунь, Комарова, Штокман, Зильберман, Тяпкин и многие другие.

В общежитии нас разместили в комнатах по 5 студенток. Все мы из разных мест и национальностей: я казашка, Люба из Донбасса, еврейка, Таня русская, моя одноклассница с десятого класса Фаина — казачка с Дона, Рузя из Кишинева, высланная вместе с матерью в Казахстан, как семья репрессированного миллионера Шкляровского. Они проживали в селе Кургальджино. Еще была подруга

— украинка Мирошниченко с Кировограда. Мы все жили дружно как одна семья, учились все старательно, питались вместе по карточкам, по нормам военного времени, утром и в обед.

После лекции часто работали на шахтах, на погрузке угля (лопатами) на транспортер, а оттуда уголь шел на железнодорожные вагоны. Нас еще посылали на объекты строительства, в основном, на такелажные работы. В 1943-44 годах зима была очень холодной, доходило до 40°.

В Караганду часто прибывали поезда с ранеными бойцами с фронта. Тогда студентов посылали на разгрузку, на станцию или в госпиталь. Госпиталем служило здание Карагандинского медицинского института. На станции с поезда раненых бойцов перекладывали на открытые грузовики и привозили в госпиталь.

Наши первые впечатления, когда мы увидели этих несчастных, были весьма удручающими. Их состояние было тяжелым, за длинную дорогу от фронта до Караганды они абсолютно ослабевали и были не похожи на живых людей

— со стороны они выглядели как трупы. Зачастую признаки жизни можно было определить только по двигающимся зрачкам, по глазам. Наши парни-студенты перекладывали раненых с машины на подносимые нами носилки. Мы вчетвером еле поднимали эти носилки, и все же несли на второй этаж и доставляли прямо в операционную, как нам было сказано.

Здесь нас встречали врачи-хирурги и тут же приступали к делу. У них в руках были большие ножницы и тут же они вспарывали одежду бойца, из-за пазухи доставали бумаги, где были указаны состояние, характер его ранения. В зависимости от его решения следовала команда врача, как и куда его класть с носилок и мы это выполняли. Вспоминаются команды «положить на спину, положить на правый бок или на левый бок, или на живот». Мы все это вчетвером тут же выполняли.

В свободные минуты, пока следующие носилки поднесут, мы с позволения врача-хирурга могли понаблюдать за операциями. И видели, как вытаскивают торчащую пулю или гроздь пуль с ран на боку или с других мест. Причем, место, откуда вытаскивали пулю нисколько не кровило, наоборот, цвет здесь зеленовато-синий, гнилостный. После тщательной первичной обработки раны начиналась уже настоящая операция, при этом боец даже звука не издавал. В наше следующее посещение госпиталя, буквально,

. через несколько дней, мы могли видеть этих вчера еще еле живых бойцов уже в другом виде. Они изменились, имели совсем другой вид, смеялись, разговаривали, даже шутили. Мы в душе про себя, тихо за все это благодарили врачей — спасителей этих раненых бойцов.

Позже когда я проживала в Караганде, обязательно приходила в медицинский институт и живо вспоминала эти картины военных лет.

В порядке помощи фронту характер дел и работы для нас студентов был разный. Главное, мы всегда чувствовали себя нужными в чем бы ни было. Это было веление времени.

В институт нас поступило в тот год всего 6 казахов и на разные факультеты. Из них трое строители: Толеу Жунусов, Болат Жармагамбетов, Аукен Жакишев и трое нас, это я, Мажит Тастенов, Кенес Атыгаев — горняки. После освобождения Харькова наши трое строителей уехали в свой институт в Харьков, а мы горняки со своим институтом в эшелоне вернулись в Днепропетровск. Каждый из нас шестерых благополучно окончил свой институт.

Впоследствии, Толеу Жунусов стал доктором наук, академиком. Болат Жармагамбетов тоже. Аукен Жакишев и я пошли по линии госслужбы, а Кенес Атыгаев — стал тоже ученым. Мажит Тастенов рано ушел из жизни.

Начались напряженные учебные занятия, все студенты занимались, учились с интересом, с огромным желанием получить образование. Мне помнится, как вечно корпели над чертежами, особенно студенты строительного факультета. Несмотря на тесноту в учебном корпусе, занятия шли нормально, в общежитии не мерзли, душевые в общежитии работали бесперебойно. Все бани в городе функционировали.

Питание в столовой на наши купоны — один обед в день и 500 грамм хлеба обеспечивали нашу скромную потребность. В основном частенько оказывались без ужина и спали на голодный желудок. Это было нормой военного времени не только для студентов, но и для всего народа в то время и никто на это не жаловался.

Ежедневно слушали сообщения информбюро о положении на фронтах, всегда были в курсе боевых действий нашей Красной Армии, которая ежедневно освобождала уже село за селом, город за городом. В сорок четвертом ранней весной освободили и город Днепропетровск. Начали поговаривать в кулуарах о возвращении нашего института в свой родной город. Уже позади у нас экзамены за первый семестр.

После экзаменов на каникулы я приехала домой в Карсакпай. Была рада встрече с родителями, со всеми нашими домашними. Вспоминаю, что тогда с еще детской наивностью рассказывала об учебе, о студенческой жизни и о том, что профессор Чеченкин похвалил меня на экзамене по химии, повернув при этом меня лицом к нашей группе, сказал, что «молодец и спасибо твоим родителям» и т.д. Конечно, и мама и папа были очень довольны моим сообщениям.

Во время пребывания дома получила письмо с фронта от друга моего одноклассника Нурушева Ахметжана, где тот сообщил, что Ахметжан погиб в боях под г. Ржевым и какие-то подробности. Такое известие поразило меня своей простотой и тяжелой неизбежностью. Может быть, только тогда стало понятным слово «потеря». Невозможно было допустить даже в мыслях, что Ахметжан мог погибнуть. Как это он мог погибнуть! Он был прекрасным спортсменом, горнолыжником, метко стрелял. Его отец, дядя Турсун, был другом моего отца,

Наш преподаватель по военной подготовке (девятиклассников) всегда хвалил Ахметжана за меткость в стрельбе — он всегда указывал на маленький треугольник на мишени и говорил, что вот снайпер! Наш военрук сам вернулся по ранению, был фронтовиком. Ахметжан учился хорошо, конечно он заслужил значок ГТО — «Будь готов к труду и обороне». Только он и заслужил его в классе. А кто же еще!

Мы все им гордились, парень был красивый и обаятельный, учился хорошо, особенно по русскому языку, что в те годы старались сделать все ученики в классе. Ахметжан им владел лучше всех в классе, за что всегда заслуживал похвалы учителя по русской литературе Фрейтага. Мы с Ахметжаном часто переписывались, по-юношески строили надежды на будущее, и после войны надеялись встретиться. Но все это так скоро рухнуло.

С его сестрой Хадишой я училась в седьмом и восьмом классах. Она была старше меня года на четыре. Это была симпатичная, скромная девушка, училась хорошо. Потом Хадиша вышла замуж за молодого друга моего отца Мухамедью Байменова. У них было девять детей, которых они хорошо воспитали. Один из ее детей Алихан Байменов, лидер партии «Ак жол».

РЕЭВАКУАЦИЯ ИНСТИТУТА НА УКРАИНУ, СТУДЕНЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ

После сдачи последних экзаменов нам в группе объявили, что скоро институт возвратится на свое прежнее место на Украину, что те-перь нам можно спешно съездить домой, подготовиться к отъезду.

Приехала домой, чтобы попрощаться с родителями, побыла всего несколько дней с ними и вернулась в Караганду. В августе сорок четвертого года нас студентов и профессорско-преподавательский состав погрузили в солдатские вагоны-теплушки, а имущество, лабораторное оборудование института — на открытые платформы и отправили на Украину.

Здесь уместно вспомнить, за успешную работу в развитии угле-добычи Карагандинского угольного бассейна наградили ряд особо отличившихся научных работников, профессоров, докторов наук Днепропетровского горного института имени тов. Артема Сергеева Наркомата Угольной промышленности: Бермана А.Г., Вишневского А.И., Давыденко И.А., Иванченко Е.Я., Корсун М.Я., Нурмухамедова, Полякова Н.С., Подвального Н.И., Шилова П.М., Цейтлина А.М., Некрасовского Я.Э., Маймина С.Р., Маршака И.С., Лисицина И.Г. и других Почетной Грамотой Президиума Верховного Совета Казахской ССР. Все перечисленные ученые были нашими предметными преподавателями.

Ехали мы медленно. Время совпало с ударным наступлением наших войск по всему фронту, освобождали город за городом. С востока шли составы на запад, груженные войсками, вооружениями, танками и орудиями. Поскольку дорога постоянно была занята, наш гражданский поезд ставили в тупик на станциях, разъездах от нескольких часов до одного-двух суток, пока не пройдут все воинские составы. Таким образом, мы добрались из Караганды до Днепропетровска только на семнадцатый день, голодные, грязные, уставшие. По приезду нас сразу пропустили через санитарную обработку.

Город был сильно разрушенным, а наш горный институт и общежитие сожженными. Шли полным ходом восстановительные работы. Восстанавливали немецкие военнопленные. Они жили и работали тут же, за колючей проволокой, выглядели они все справными, питались хорошо, как нам говорили, им хлеба только давали целый килограмм на зависть нам студентам.