Истоки — Зауре Омарова

По пути следования нашего эшелона мы много видели следов варварских разрушений городов, станций, населенных пунктов. Сильно были разрушены Харьков, Днепропетровск. Все эти картины переполняли наши сердца чувством ненависти к немецким фашистам. Действительно, когда впервые мы увидели проходящую колонну немцев у института, так мы стали их забрасывать камнями, всем, что было под руками. Наши солдаты, которые конвоировали, отгоняли нас, рьяно защищали пленных. Вот тебе и гуманность, думали мы.

Мы по приезду жили на улице, во дворе пятиэтажного общежития. Благо на Украине много было пшеничной соломы, которой настилали весь двор, всю площадь общежития, там, на соломе мы и спали, правда, на постели, которую привезли с собой, здесь и дневали, варили, кушали, столовались.

Во дворе был глубокий колодец с хорошей водой, дежурный нам специально доставал в ведре, привязанном к цепи, и с него переливал в наше ведро. Здесь я вспоминала свой Карсакпай, там ведь тоже так делали. Еще во дворе, в стороне, был построен целый ряд надворных уборных, там, правда, тоже были дежурные, которые следили за порядком.

В такой обстановке мы жили до тех пор, кажется, недели две, пока немцы не восстановили межэтажные перекрытия, полы. Крыша над головой появилась, мы заселились в общежитие, где не было воды, света, тепла, канализации. Фронт был еще недалеко, в городе полная светомаскировка с вечера до утра, поэтому у нас в общежитии во всех комнатах на окнах были светомаскировочные черные занавески.

Наш институт находился на самом возвышенном месте в центре города, на проспекте Карла Маркса, оттуда видна вся панорама города, это днем, а вечером, ночью ничего не видно из-за хорошей свето-маскировки. После освобождения, в городе скоро восстанавливали промышленные объекты, и они заработали в полную мощность, особенно завод им. Петровского. Этот завод обеспечивал значительную долю потребности СССР в железе.

В годы войны, как известно, зимы были холодными. Мы, студенты это хорошо чувствовали, в комнате температура стояла минус 10°. Комендант нам выдал по два матрацных чехла, и их мы заполняли соломой, один матрац на кровать под себя, другой — поверх наших пальто, одеял покрывали на себя. Зато, когда просыпались утром, с нас только что пар не шел.

•Умываться по утрам у нас возможности не было. Ведро воды, которое с вечера приносил с колодца дежурный по комнате, к утру превращалось в лед. Мы кончиком ножа откалывали кусочек льда, им протирали глаза, лицо и бежали сначала в столовую, там нам по утрам давали какой-нибудь суп, где на дне тарелки можно было видеть крупинки. Поев, и немного согревшись, шли на лекцию. Невозможно было раздеться, разуться в комнате, спали в том, в чем были днем, в пальто, в валенках, в шапке.

Раздевались и меняли белье раз в неделю только в городской бане. Городская баня была большая, студенты ВУЗов города мылись по утвержденному расписанию. Временем мытья студентов нашего института была суббота, с трех часов, после занятий и обеда, время было удобное.

В воскресенье, как правило, по факультетам, группами шли на восстановительные работы в городе.

Мы, все пятеро студенток из одной карагандинской комнаты, и здесь держались вместе, в одной комнате в ‘ общежитии, питались и занимались, как говорится, хором.

У нас на каждом этаже общежития была комната, как бы кухня, где была печь на дровах, нами купленных на базаре, угля не было, ибо он был очень дорогой. На кухне мы могли что-нибудь приготовить на ужин. С продуктами было трудно, разве что-нибудь из присланного в посылке родителями, это кусочек вяленого мяса, масло, сало.

На студенческом базаре, который находился недалеко от нашего общежития, мы покупали грубо молотую кукурузную крупу по 3 рубля за стакан. Чтобы ее сварить, нужно было за 30 рублей купить дрова, 3-4 полена, на которых можно было кое-как сварить, а доваривать нашу кукурузную кашу уже невозможно.

Чтобы заниматься, выполнять графические работы, мы ежевечерне покупали поллитра плохого керосина тоже за 30 рублей. Этот керосин жгли до конца и ложились спать. Утром у всех вокруг носа сажа, которую мыльной тряпкой кое-как оттирали. Все вышеуказанное — наша ежедневная минимальная потребность.

Стипендия повышенная в 475 рублей хватала на отоваривание продуктов, по карточкам хлеба. Но на базаре булка хлеба стоила от 500 до 600 рублей. Так мы раз в месяц на базаре могли купить булку хлеба, делить на кусочки, съесть и быть сытым один вечер и для этого специально выделяли чью-нибудь стипендию. Обеды в столовой были дешевыми. За столовую по карточкам (это в основном обед) платили буквально несколько копеек.

Постоянных аудиторий было мало, там занимались в основном старшекурсники. Младшие курсы частенько занимались в свободных аудиториях других институтов города. Лаборатории обосновались в подвальных помещениях сожженного основного корпуса, скоро восстановили помещение читального и чертежного залов. Это было уже в сорок пятом к весне. Залы освещались карбидными лампами, их количество достигало двадцатитридцати штук, что позволяло нам чертить, выполнять все наши графические работы.

Работали кинотеатры, часто в документальных фильмах показывали о войне, как идут военные действия, как героически сражаются наши войска. Билет в кино стоил 3 рубля. В фойе кинотеатров светло, можно было читать. Мы частенько на один и тот же фильм брали повторно билеты с тем, чтобы можно было бы читать, готовить устные предметы хотя бы стоя или облокотившись о подоконники.

ГОД ПОБЕДЫ

Приближался новый 1945 год, с фронтов Совинформбюро передавало только хорошие вести. Военные действия шли ударными темпами на запад, освобождая города один за другим. У нас, студентов настроение было всегда приподнятым.

Перед Новым годом решили сходить в баню, это было днем 31 декабря. Мы шли по проспекту Карла Маркса со своими тазиками, бельем. Вдруг сзади на нас напало около десяти человек подростков, мы не успели оглянуться, как они сорвали наши шапки с голов.

Мы погнались за ними, но их поймать было невозможно, они разбежались в разные стороны, так мы ни одного из них не поймали. Возвращаться в общежитие не стали, кое-как покрыв головы шарфами, шейными платками, добрались до бани. Жалко было моей барашковой ушанки.

Когда мы вернулись в общежитие, в комнате нас ожидала праздничная обстановка: на столах был хлеб, квашеная капуста и бутылка водки, это наши ребята постарались, каждый принес что смог, даже водку нашли. Мы весело встречали Новый год, год победы, в чем были более чем уверены. В честь Нового года, с тостами выпили с наших стаканов и кружек. Кто-то из ребят догадался разделить по столовой ложке одну бутылку поллитровой водки на 12 человек, всех девушек и парней. Я впервые попробовала ее и даже закружилась голова, но все быстро прошло и мне казалось, что я совсем взрослая.

Наступила долгожданная весна, теплые дни, изо дня в день радостные вести с фронтов, слушали радио, читали ежедневно украинскую республиканскую газету. Эта газета «Рад’янска Украина». Вначале ее было трудно читать и понимать. Со временем мы все могли говорить и изъясняться по-украински.

Весело и торжественно встретили первомайские праздники, затем и День Победы..Это было что-то невыразимое — на улицах народ просто ошалел. Мы студенты тоже от радости обнимались, целовались с каждым встречным человеком, музыка, танцы и так до рассвета, не было предела нашей радости.

Дней через 5-6 с фронтов стали возвращаться домой демобилизованные солдаты, офицеры. Их встречали на вокзалах и далее строем они шли через наш проспект. Наша комсомольская организация была ответственна за добычу и доставку цветов для встречи победителей.

Как то нас троих послали за цветами в село Мандрыковка, это не очень далеко от города, благо, что на нашем студенческом базаре, в основном, торговали люди с этого села. Селяне ждали нас с заранее заготовленными в мешках цветами. Каждой из нас на спину положили по два мешка. Мы с этим грузом еле добрались до института, было тяжело, особенно мне, я была слабее и меньше других ростом.

Мне запомнился случай, когда в один из дней наша группа встретилась с колонной возвращающихся воинов-победителей. Я стояла с цветами, вдруг из колонны выходит воин-казах, бежит ко мне навстречу, я к нему с цветами, вручаю ему и он, целуя меня, спросил: «Қазақ бысың?» (казашка?). Я ответила: «Да». Он спросил дальше: «Мұнда неғып жүрсің?», (что здесь делаешь? Я сказала: «Оқимын» — (учусь). Он похвалил: «Молодец, айналайын», — и достал из кармана 30 рублей и дал мне, сказав «Қош бол, шырағым» (до свидания, дорогая).

КАНИКУЛЫ

За второй курс сдала все экзамены и поехала домой по той же дороге, по которой в прошлом году шел наш эшелон в Днепропетровск. На дороге была та же картина: заторы, долгие остановки. Теперь поезда с воинами, орудиями шли с запада на восток, шли они один за другим, видимо на места прежней своей дислокации.

Домой я добралась только на пятнадцатый день со дня отъезда с Днепропетровска, грязная и сильно похудевшая. Карточная система все еще действовала. Дома приготовились меня встретить. Родители решили, что мне необходим свежий воздух и поставили специально юрту за поселком в местности «Бихан көңі».

По договоренности с кем-то из родственников на время моего пребывания дома, для кумыса взяли дойную кобылу, купили и зарезали жирного барана, да еще его осмаливали на пшеничной соломе с тем, чтобы мясо было еще вкуснее. Дома была всего три недели, за это время я сильно поправилась, набралась сил. Теперь мне предстояло уезжать обратно в институт.

Тут вопрос моего отъезда решили с попутной машиной. Дома договорились с директором завода, который ехал из Карсакпая в Кзыл-Орду на заводской грузовой машине в командировку. Он и согласился захватить меня с Таней Мурзиной подругой на машине до Жусалы, а там мы пересядем на поезд, который идет с Ташкента до Куйбышева и т.д. Мама дала продукты, в том числе в бурдюке остуженную кипяченую воду с куртом — это прекрасный напиток, и с ним мы хорошо перенесли жару.

Дорога на машине тоже сложная — мы ехали в жаркое время по засохшему руслу реки Сарысу. Ехали по бесконечной степи, кое-где река вновь встречалась и так до вечера. Вечером директор со своими спутниками остановился у реки. Сарысу здесь очень обмелела, ширина реки где-то около трех метров.

Они подожгли копну сена на берегу, и вся рыба в реке всплыла на поверхность воды. Затем наши спутники набирали сетями рыбу, варили уху, еще что-то готовили. Мы с Таней сидели в открытом кузове машины, мерзли, так как вечера здесь очень прохладные. Мы просидели, прижавшись друг к другу, поедая то, что нам дали из дому. Они пировали на берегу, а нам даже не предложили.

На заре машина двинулась в путь. Опять солнце стало сильно греть, и вдруг появилось стадо сайгаков, которые перебегали дорогу перед машиной. Мы долго стояли, пока они прошли. Их так много было, мы решили, что их, наверное, миллион.

После них дальше были причуды природы, миражи жарких степей, вроде как бы бескрайнее озеро или снежные горы или леса. Мы с восторгом и интересом наблюдали все эти прекрасные явления впервые в жизни. Мы мчались прямо на миражи, а они как-то непонятно и быстро исчезали. Говорят, моряки, раньше, еще во времена парусников, иногда обманывались миражами и погибали. Сколько их еще будет в той большой жизни, которая была еще впереди. Мы были уверены в своей жизни, и будущее представлялось нам таким прекрасным.

Наконец, на следующий день к вечеру доехали до Жусалы, поблагодарив, попрощавшись с директором завода, мы дальше проследовали на поезд, который идет в центр, вглубь России.

В 1953 году осенью, во время встречи со мною как кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР IV созыва по избирательному округу № 637 в Темиртау, я встретила того самого директора завода, которого сразу узнала, хотя прошло 10 лет, поздоровалась. Он в это время работал кем-то в руководстве строящегося завода большого металлургического комбината и в этот день был одним из ответственных лиц по встрече со мною. Конечно, меня он не узнал, но во время беседы я как бы в шутку напомнила ему о двух девочках, сидевших в кузове его грузовой машины, которые так и не дождались угощения. Он тоже вспомнил, и мы засмеялись.

ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ПРАКТИКА

На третьем курсе мы уже проходили предметы по специализа-ции. После окончания экзаменов я сразу Приехала в Караганду на летние каникулы с тем, чтобы пройти производственную практику, на рабочем месте в шахте, и заодно заработать. В комбинате «Караган-дауголь» меня направили в трест, оттуда на шахту «Новая» (эту шахту после отработки своего шахтного поля через пять лет закрыли).

На шахте дали место нормировщика, где мне впервые предстояло непосредственно ознакомиться с подземным горным искусством, со всеми секретами нашего горного дела. Написала отчет о производственной практике, получила за месяц работы небольшую плату, чему, тем не менее, была рада и сильно гордилась за «собственный заработок». На этот заработок я потом съездила домой, и хватило на обратный билет до Днепропетровска.

На следующий год после окончания четвертого курса я опять приехала в Караганду для прохождения производственной практики. В этот раз меня направили на шахту 33/34, дали место в очистной лаве, это целый производственный участок, один из передовых на шахте. Меня взяли помощником машиниста врубовой машины. В то время на шахтах работали только врубовые машины, комбайнов еще не было.

Врубовая машина с двухметровым баром и зубцами, в 215 метровой лаве и уклоном угольного пласта десять градусов, подрубала угольный пласт нижнего слоя «Верхней Марианны». Здесь работа была тяжелой. Помню машиниста по фамилии Пак, корейца, очень ответственного за свою работу человека. Он и от меня требовал того же. Он управлял машиной в заданном режиме, и если ломался зубец на баре, то тут же останавливал машину, и мы меняли этот зубец или зубцы. Я на подхвате — периодически переставляла впереди машины упорную стойку, подтягивала за машиной силовой высоковольтный кабель длиной около 220 метров. По мере надобности приходилось бегать то за одним, то за другим инструментом. Угольный пласт «Верхняя Марианна» здесь был сильно водообильный, с кровли ливнем падала вода. Это создавало определенные трудности в работе машины. На смену приходишь в сухой нормальной спецовке, а через полчаса вся брезентовая спецовка была мокрой, она становилась как камень. На подошве вода собиралась и текла, как в реке, ноги по колено в воде, на штреке тоже кругом вода — насос не успевал отсасывать. Вентиляция в шахте сильная и при мокрой спецовке приходилось так мерзнуть, что, как говорится, «зуб на зуб не попадает».

В годы войны, да и после плохо соблюдалась техника безопасности и охрана труда, не до этого было. Однажды я, чтобы согреться, легла на работающую машину и вскоре крепко заснула от тепла. Проснулась от сильной боли. На меня свалилась с кровли целая пачка глинистого сланца. Получила сильный ушиб, кости целые, но на левом боку хорошо отбились мягкие места, да так, что месяца четыре ходила, немного прихрамывая. Врачу на шахте стеснялась показываться, так как могли и наказать. Этот случай с моей стороны — чистое нарушение правил техники безопасности.

Подобные случаи со мной были не раз, пока проходила производственную практику на шахтах. Бывало, уставшая, замерзшая, да еще голодная, ждешь конца смены, хочется побыстрее выбраться на гора, на теплый воздух. Однажды, чтобы сократить дорогу «на гора», легла прямо в лаве на работающий конвейер с тем, чтобы вместе с углем выброситься в вагонетку, которая стоит внизу у люка, для по-грузки. В тот раз так и выбросил меня конвейер в вагонетку, но поцарапала лицо до крови. Пришлось пойти в медпункт и исповедаться.

Еще другой случай:угольныйпласт«Верхняя

Марианна» в Караганде обычно разрабатывается в три слоя при мощности пласта в 8 метров и между слоями — горизонтами имеются дудки — вертикальные выработки глубиной в 3 метра, для вентиляции, спуска материалов, то есть соединяющая горизонты (в виде колодца как бы). Спустишься по ней и вмиг оказываешься внизу, в нижнем горизонте или же поднимешься по ней, оказываешься в верхнем горизонте, а по правилам техники безопасности это запрещалось.

Тоже я не раз нарушала, при этом поцарапав ноги, и т.д. Как я не раз убеждалась, соблюдение правил техники безопасности в годы войны были относительными и в Караганде и в Ростовшахтаантраците, где я работала и одновременно проходила практику. За нарушение правил сильно не наказывали. Этим все и пользовались.

Преддипломную практику я проходила на шахте им.Октябрьской революции в г.Шахты комбината Ростовшахтоантрацит. Занимала рабочее место в бригаде крепильщиков, затем в бригаде бурильщиков. Разрабатывался угольный пласт антрацита мощностью всего 60 сантиметров. Работали, в основном, лежа или сидя, передвигаясь по-пластунски по лаве.

Мы с Любой Шульгиной, моей подругой, пришли в указанную нам лаву — очистной участок, там недавно взрывали пласт и рабочие стояли в штреке в ожидании, когда лава полностью проветрится после взрыва. Мы хотели полезть в лаву. Рабочие нас предупредили, что участок, лава еще не проветрилась, что после взрыва прошло немного времени, рано еще туда заходить.

Мы их не послушались, думая, что они шутят над нами, и полезли в лаву по-пластунски — это продвижение на коленях и на локтях, для этого специальную спецовку шьют с нарукавниками и наколенниками. Проползли мы всего несколько метров вверх по лаве, и дальше я не помню, что было. Проснулась — лежу в ванне шахтной бани на поверхности, вокруг все суетятся и Люба тоже. Я, оказывается, сильно угорела и тут все вспомнила: рабочих, которые нас предупреждали, и сожалела, что напрасно мы их не послушались. Мы правила нарушали самым сознательным образом, думая: «Будь что будет!»

Вообще, надо признать, что у меня лично много было ребячества. Когда мой сын Нурлан, будущий горный инженер, уезжал на практику в Жезказган или Караганду, я его наставляла, чтобы он не смел нарушать положенные правила техники безопасности в шахте, исходя из своего горького опыта.

За время работы в шахте, занимая рабочие места в качестве бурильщика, крепильщика, люкового, вагонщика и т.д., мы зарабатывали большие деньги, особенно после четвертого, пятого курса и на преддипломной практике. В эти годы наш отец заболел силикозом, не мог иметь приличный заработок как прежде, и мои деньги пригодились на приезд домой и на обратный отъезд в институт.

ОТМЕНА ХЛЕБНОЙ КАРТОЧКИ И ДЕНЕЖНАЯ РЕФОРМА

На время прохождения практики на шахте им. Октябрьской Революции нас разместили на квартире одного рабочего этой шахты. Эта квартира состояла из маленького домика с одной комнаткой и передней, где топилась печка. В комнате жили хозяева, а нам поставили топчан рядом с печкой. На топчан вместо матраца толстым слоем настлали соломы. Соломенный матрац для нас не ново, не привыкать спать вдвоем на топчане, рядом с печкой было нам тепло, приятно.

Люба пошла за хлебом, взяв наши хлебные карточки. Была сегодня ее очередь, я продолжала спать, это был выходной день. Вдруг со смехом, с шумом заходит Люба. Я, конечно, проснулась сразу. Она сообщила, что отменили хлебные карточки. И в руке у нее две буханки хлеба. Я быстро соскочила с топчана, начала целовать от радости Любу в обе щеки. Она продолжала говорить, что теперь можно хлеба брать сколько угодно.

Это было 1 декабря 1947 года — день отмены хлебной карточки. СССР жил семь лет с карточной системой в войну и после. Мы с Любой на радостях не заметили, как вдвоем съели целую булку.

Кстати, через несколько месяцев после этого события, весной 1948 года объявили о денежной реформе. Эта реформа для нас студентов прошла спокойно, без нервов, переживаний. Мы только посмеивались, ибо она абсолютно нас не касалась, как будто ее и не было.

На заработанные деньги в бригадах бурильщиков и крепильщиков шахты я купила себе отрез шерсти для платья и отрез драпа на демисезонное пальто. После возвращения с практики в институт, с этих отрезов одна семейная студентка в общежитии сшила мне красивое платье и пальто с беретом. Это была первая обновка за свой труд на шахте. К этому времени я достаточно обносилась. Первое новое пальто зимнее, купленное мне, когда я училась в девятом классе, я уже проносила семь лет с заплатками на рукавах. Та с вышивками батистовая блузка и платье льняное, как упомянула выше, уже почти износились. Зина сшила и прислала мне белый шелковый костюмчик, вот мой основной гардероб был. По мерке военных лет, да и после, я была одета довольно скромно.

Кроме специальных покупок на заработанные деньги я приобретала все необходимые учебные принадлежности, начиная с учебников, тетрадей, ручек, карандашей и все, что нужно для учебных занятий. Из дому денежных переводов бывало пару раз за учебный год по 300 рублей от сестры Зины.

Мне хочется особо отметить, что в эти тяжелые годы для народа, как я в этом не раз убеждалась, была дружба между людьми. Я это видела, когда работала в бригадах бурильщиков, крепильщиков. Конечно, работы для меня были тяжелыми, трудными, но на это я не сетовала. Основной рабочий контингент на шахтах состоял из парней, которых специально по брони оставляли, их на фронт не брали, ибо на шахтах некому было бы работать, если не считать стариков и подростков.

Поэтому, когда мы студенты просились на рабочие места, нам с радостью предоставляли их. Эти квалифицированные рабочие нам помогали, обучали, наставляли. Мне лично бывало неудобно, когда мы получали зарплату за то, что при выполнении производственной нормы выработок в три раза меньше, чем эти парни, нам платили как члену бригады наравне с ними. Никто из них не выражал недовольство за нашу высокую зарплату.

Получалось так, что при норме пробурить 12 шпуров за смену в толщу угля при двухметровой штанге электросверлом, я могла пробурить всего 4-5 шпуров. Правда, электросверло весит 8 килограммов, мне тяжело его держать на животе и с силой подавать в забой. Никто из этих рабочих никогда не говорил, за что вам столько платят, или же какой ты национальности, откуда родом, сколько тебе лет.

У всех людей была одна задача, победить в войне и быстрее восстановить жизнь, у всех было единое желание как бы скорее все вернуть в довоенное положение.

ДИПЛОМНАЯ РАБОТА

По возращении в институт скоро приступили к дипломным работам. К этому времени я уже чувствовала себя усталой, даже несколько больной. У меня был гастрит желудка, вообще авитаминоз организма, зубы мои шатались, заболели десны. Когда мы учились на старших курсах, в нашей столовой открыли отделение для больных желудком, меню вроде улучшилось, но пользы для меня не было. Все, что я ела, мой желудок вовсе не переваривал, пищу отдавал обратно. Помню, для желудочных больных бесплатно давали ежедневно по стакану молока с белой булочкой, и это мне на пользу не пошло.

Я тогда решила заняться физкультурой, гимнастикой, купанием, плаванием на Днепре, до которого от нашего института было рукой подать. Это через парк Шевченко и внизу тут река, всего где-то около полутора километра от нашего общежития. Дипломом я занималась в основном ночью, а к утру в 6-7 часов бежала на Днепр. Кстати, на бе-регу наш учебный полигон военной кафедры, и здесь я проделывала свою зарядку, после сразу окуналась в реку и плавала.

Этот утренний заряд давал мне здоровье. Бывало я прихожу с реки, а мои девчонки все еще спят. Я их с шумом будила, и шли все завтракать. После завтрака через некоторое время я ложилась спать. Это я себе взяла за правило. Спалось крепко, девочки сядут заниматься, я их не слышу. Они тоже в свою очередь ко мне относились щадяще, не шумели.

Я дипломом занималась напряженно, благодаря этому на десять дней раньше закончила и защитилась, чем мои девочки по комнате. После защиты у меня было много свободного времени, помогала девочкам, читала их работы.

Я упомянула о нашем институтском полигоне: нас десятиклассников практически готовили к войне, на фронт. Но об этом нам не говорили, оказывается, это было так. Нам здесь специально преподавали медсестринские навыки, как обходиться с ранеными, оказывать первую помощь при ранении, правилам бинтования и т.д. Военрук обучал нас стрельбе с винтовки, как пользоваться гранатой и многому другому.

В институте военному искусству стали нас обучать по приезду в Днепропетровск со второго курса, с 1944 года и до окончания института, все эти годы нас учили стрелять и знать все тонкости. Мы владели, начиная с боевой винтовки кончая зенитной пушкой. Нас девочек готовили специалистами по зенитной пушке и всеми приборами ПУАЗО-2, ПУАЗО-З для команды по стрельбе по самолетам. По окончанию военной кафедры присваивали звания. Парням — лейтенанта, девочкам — сержанта. Мое военное звание — сержант, на руки дали удостоверение. Так все военные занятия мы проходили на нашем военном полигоне на берегу Днепра.

Здесь Днепр протекает спокойно, не такое глубокое дно, вода всегда здесь теплее, чем в других местах реки. Поэтому я прибегала всегда сюда отдыхать и заниматься зарядкой, плавать, набраться бодрости.

ЗАЩИТА ДИПЛОМА И ВСТУПЛЕНИЕ В ПАРТИЮ БОЛЬШЕВИКОВ

Защита моего дипломного проекта состоялась в 10 часов утра 22 июня 1948 года. Работу нашли хорошей. Тут же поздравления, пожелания моих преподавателей -профессоров, моего руководителя, профессора Овчинникова, и моих дорогих подружек.

Преподнесли цветы, для этого девушки специально купили хорошую хрустальную вазу. Я после сфотографировала этот букет цветов. Это была первая моя заслуженная награда, и она сохранилась, эта фотокарточка, дома в альбоме. У меня был фотоаппарат ФЭД моего брата Зияды, покойного, этот аппарат родители вверили мне. В институте я им фотографировала, пленки хранятся и сейчас.

В этот день после обеда прибежали наши и сообщили мне, что сегодня партийное собрание, где будут меня принимать в партию, что уже висит объявление и там написано в пункте первом повестки дня — «прием в партию Садвакасову» и еще двух других. Я бегу сломя голову туда, где висит объявление. Там действительно указана моя фамилия. Собрание началось в 5 часов дня, в резерве оставалось всего 2 часа времени.

Конечно, я давно ждала этого дня, но не сегодня в день защиты мною диплома. Меня должны были принимать в партию еще в апреле, кандидатский срок прошел уже три месяца тому назад. Теперь видимо решили, что оттягивать дальше некуда, ибо я заканчивала дипломную работу, поэтому партком срочно и включил это дело на сегодняшнее партсобрание, 22 июня.

Я вела дневник с 1943 года, т.е. с первого курса, закончила писать дневник 22 июня 1948 года, сейчас сохранилась последняя общая тетрадь, где мною записано, что защитила диплом, и что сегодня же, 22 июня меня приняли в члены партии большевиков. Дальше запись красным карандашом для рисования: «Ура! Ура! Ура! Две радости в один день, я самый счастливый человек, счастливый день в моей жизни. Теперь я свободный человек». Такую запись я сделала поздно вечером 22 июня, после я дневник не открывала, больше не стала его вести. Правда, кое-какие были записи в канун моего замужества, это было в 1949 году.

На партийном собрании мне задавали много вопросов по уставу, опять же как при приеме в кандидаты в 1947 году о моем социальном происхождении, кем были мои родители, где и кто мои братья, сестра, об их семьях, где я хочу работать. Поскольку при предварительном распределении я просила направить меня в Карагандинский угольный бассейн, здесь на собрании это я подтвердила. Собрание моим ответам и просьбе одобрительно отнеслось. Были добрые высказывания в мой адрес со стороны преподавателей.

Ведущий партийное собрание профессор Шилов, он же секретарь парторганизации института, декан электромеханического факультета после всех вопросов и моих ответов поставил на голосование о приеме, тут все прошло единогласно. Профессор Шилов в заключение высказал несколько положительных слов, вроде: «Караганда от нас, с института получит еще одного хорошего специалиста в лице Садвакасовой», — пожелал удачи И поздравил с вступлением в партию и окончанием одновременно института.

Назавтра нас, защитившихся пригласили к директору института к Петру Григорьевичу Нестеренко для вручения диплома. Профессор Нестеренко вручил мне мой диплом горного инженера и поздравил, пожелал доброго пути в жизни. Это было 23 июня 1948 года.

Вскоре одна за другой стали защищаться и мои подруги по комнате. Все чувствовали себя счастливыми, радость на лицах. Мне теперь хотелось поехать скорее домой, но не могла это сделать, не могла оставить и не дождаться своих подруг, друзей и каждый раз ходила на их защиту.