Истоки — Зауре Омарова

ТЕПЕРЬ МЫ ДОМА

После возвращения с курорта, через несколько месяцев, в Москве прошел у логопеда уроки воспроизведения звука через пищевод. В результате Галым уже мог произнести отдельные несложные слова. До этого изъяснялись через письмо в блокноте. После нескольких лет он уже мог разговаривать, но не очень внятно, хриплым, грудным голосом, но семья могла более или менее воспринимать, понимать основной смысл его речи.

В сорок один год от роду без работы, без дела, являясь инвалидом первой группы, ему было тяжело сидеть дома. В жизни общительный, добродушный, доброжелательный, любивший людей, гостей, к родственникам относился особо бережно. В таком его состоянии нам с ним надо было что-то предпринять, искать более подходящее занятие, работу.

Дома мы, я и дети не давали скучать, постоянно приглашали в гости его друзей, товарищей, родственников. Они играли с ним в шахматы. Галым, первый преферансист, и тут нашлись ему партнеры из числа его друзей. Он также хорошо играл в шахматы и в домино. С кем бы ни играл, всегда первым выходил. Здесь, я думаю, ему помогала математическая природная способность, в Каркаралинске, в педучилище был преподавателем математики до отъезда в армию. Бы-вало, когда вечером я прихожу с работы, дома у нас полным ходом идет игра в преферанс с друзьями. Он находил для себя отдушину в этой игре от безделья.

Он не мог один оставаться дома, хотя дом был полон народа, трое наших детей дошкольного возраста, еще четвертый ребенок Сережа — это сын нашей домработницы Нины. Они с нами жили еще в Караганде, а когда мне предложили новую работу в Алма-Ате, мы их не оставили. В это время у нас была вторая помощница, женщина, которая специально готовила для Галыма диетическую еду.

Обстановка в семье в таком духе продолжалась у нас еще некоторое время, пока не позвонил Дыхнов Николай Васильевич, бывший комсомольский работник, его Галым знал по работе после возвращения с партизан, в Кокшетауской области в качестве секретаря обкома комсомола по военной работе. Николай Васильевич предложил Галыму сходить в институт геологии Академии наук к Канышу Имантаевичу Сатпаеву, директору института, чтобы поговорить об устройстве у него на работу. Каныш Имантаевич взял Галыма на работу, начальником первого отдела института, где нет телефонных разговоров и посетителей, что и было необходимо.

Несмотря на свое состояние здоровья, в этом институте Галым беспрерывно проработал 25 лет до дня смерти. Всего он прожил 67 лет, скончался 3 декабря 1986 года.

Однополчане по партизанским действиям в Белоруссии, друзья и товарищи, родственники при его жизни, да и после его смерти вспоминают о нем добрыми словами, искренней любовью к нему. Через месяц после похорон Галыма из Белоруссии, из города Барановичи мы получили посылку с белорусской землей, где было сказано: «Мы — партизаны с болью в сердце прочитали о смерти нашего Григория. Просьба — эту землю посыпать на его могилу». Было очень трогательно. Мы так и сделали.

Известный партизан Белоруссии Ади Шарипов, наш сосед по дому, заслуженный государственный деятель, писатель, министр, партизанский отряд которого действовал рядом в районе по соседству с Галымом, однажды мне жаловался на Галыма:«ЗаслугиГалыма в

десять раз больше моих, а он не хочет писать об этом», — Я предлагал свои услуги, — «Давай вместе напишем или все материалы дай мне, я напишу», но на все мои предложения N он машет рукой, что с ним будем делать».

В действительности, Галым человек был очень скромный, не любил, когда его хвалят. Так упорно не хотел, чтобы его хвалили, восторженно о нем отзывались. Вообще не любил фильмов о войне, сам смотреть не ходил, в отличие от меня и детей. Единственно, он вместе со мной посмотрел все серии фильма «Победа» до конца. По дневниковым записям видно, что он особо уважал и любил Сталина, его выступления или приказы, когда они доходили до их слуха, это говорил, «был праздник для них».

ВОСПОМИНАНИЯ АЙТЖАНА АБДУЛИНА

В своем воспоминании о Галыме Кусаиновиче Омарове академик Абдулин Айтжан, директор геологического института, пишет следующее: «Прошло немало времени, как не стало Галыма Кусаиновича Омарова. С большой теплотой вспоминаю этого замечательного человека, своим присутствием оставившего глубокий след у тех, кто с ним работал или когда-то встречался.

Галым Кусаинович долгие годы работал в Институте геологических наук Казахской Академии, куда был приглашен директором института академиком К. И. Сатпаевым на должность заведующего первым отделом Института. Мы, сотрудники Института, знали, что он был участником Великой Отечественной войны — легендарным партизаном и после демобилизации (по состоянию неоднократного ранения) он находился на партийной работе, хотя об этом никогда не говорил.

В Институте, как указывалось выше, Галым Кусаинович возглавлял первый (секретный) отдел. В эту пору в геологии вообще, в институте, в частности, все материалы, особенно в области месторождений полезных ископаемых, были засекречены. Это был общий недостаток геологической службы того времени, которая заключалась в ее излишней засекреченности и изоляции от мировой геологии.

Все необходимые для работы научным работникам-геологам, имеются в виду фотокартографические материалы, научные отчеты, хранились в фондах первого отдела. Сотрудники утром, приходя на работу, все картографические и другие материалы брали под расписку, и в конце рабочего дня возвращали в первый отдел. Так было поставлено дело в первом отделе.

Галым Кусаинович отличался простотой и скромностью и в тоже время требовательностью к себе и другим. В нем была заложена какая-то природная доброта. Будучи старше по возрасту, он старался помочь особенно молодым людям своим добрым словом.

Мы знали, что в институте находятся сотрудники — представители Комитета Госбезопасности, из числа наших же сотрудников, которые следили чуть ли не за каждым. Будучи многие годы директором Института, зная благожелательное отношение ко мне, я как-то спросил Галыма Кусаиновича: «Эти ставленники Комитета тоже следят за мной?». Он сказал: «За вами следят они или нет, я не знаю, но за мной (т.е. за ним — представители же Комитета) точно следят».

Теперь сквозь призму прошедших лет зримо вижу перед собой в лице Галыма Кусаиновича, человека среднего роста, светлого лица, немногословного, сдержанного, даже немного замкнутого, в тоже время исключительно доброжелательного с желанием и умением поддержать любого в затруднительных обстоятельствах. Он пользовался большим авторитетом в коллективе, которого помнит каждый сотрудник Института, где он проработал более четверти века».

Академик А. Абдулин 23.02.2003 г.

ВОСПОМИНАНИЯ ДОЧЕРИ САТПАЕВА К.И.

Вклад Г.К. Омарова в сохранность личного архива Академика К.И. Сатпаева

Личный архив академика К.И. Сатпаева с мая 1978 г. находится на постоянном хранении в Центральном Государственном архиве Республики Казахстан. Архив обработан в соответствии с существующими правилами и располагается в помещениях, оборудованных всеми современными средствами, необходимыми для длительного хранения архивных материалов (в помещениях поддерживаются постоянные температура, влажность, периодически ведется обработка хранилищ соответствующими препаратами и т.д.).

Однако, прежде чем архив К.И.Сатпаева попал в такие прекрасные условия, судьба его была весьма тревожной.

В первые годы после смерти Каныша Имантаевича, т.е. начиная с 1964 г., все материалы, относящиеся к его деятельности, были перевезены в здание Института геологических наук, где была создана специальная группа для обработки архива в соответствии с инструкциями, действующими в системе Академии СССР (напомним, что К.И.Сатпаев был академиком Союзной Академии и вначале даже стоял вопрос о перевозе архива в Москву, в АН СССР. Всю деятельность по обработке архива возглавляла Таисия Алексеевна Сатпаева, готовившая одновременно издание трудов К.И.Сатпаева. Пятитомное из-дание «Избранных трудов» было осуществлено в 1968-1970 гг.

Ввиду большого количества материалов, входивших в состав архива К.И.Сатпаева, обработка его затягивалась. В апреле 1976 г. умерла Т.А.Сатпаева, а в ноябре того же года случилось страшное для ИГН событие: в здании института произошел большой пожар. К счастью, корпус, в котором располагались материалы Каныша Имантаевича, не попал в зону пожара. Однако стало ясно, что помещение Института пожароопасно, что связано со специфической лабораторной вентиляционной системой (здание пронизано пластиковыми вентиляционными трубами, скрытыми в коридорах всех этажей в фанерных стенных шкафах. Надо было срочно перевозить бумаги К.И.Сатпаева в безопасное место.

В этой ситуации я как дочь К.И.Сатпаева, работавшая в ИГН и принимавшая непосредственное участие в обработке архива отца, обратилась за помощью к президенту АН КазССР (в то время президентом был А.М.Кунаев) с просьбой о выделении в здании Президиума АН КазССР отдельной комнаты для материалов академика К.И.Сатпаева. Мне удалось попасть на прием к президенту. Однако он объяснил мне, что в главном здании Академии нет свободного помещения для бумаг К.И.Сатпаева. Поскольку от случайностей никто нигде не гарантирован, следует оставить все по-старому, т.е. продолжать обрабатывать документы в здании Института геологических наук.

Естественно, такая ситуация меня не устраивала и очень волновала. Было преступно рисковать судьбой архива Сатпаева. И в этот, казалось бы, безвыходный момент, как в сказке появился настоящий добрый волшебник в лице Галыма Кусаиновича Омарова.

Галым Кусаинович был начальником первого отдела ИГН. С виду он был суровым замкнутым человеком, идеально соответствуя своей должности. В Институте к нему относились с большим уважением и некоторым страхом. Первый отдел в сознании геологов всегда ассоциировался с возможными осложнениями и непредвиденными проблемами.

Мы знали, что в годы Великой Отечественной войны Галым Кусаинович воевал в партизанском отряде в белорусских лесах. Был случай, когда в Казахстан приехала делегация белорусских ученых и глава делегации — президент Белорусской Академии наук — неожиданно встретившись с Галымом Кусаиновичем, до слез обрадовался старому другу-партизану. Трогательная встреча боевых друзей никого не оставила равнодушным, тогда об этом много говорили и писали в газетах.

И вот суровый Галым Кусаинович, расспросив меня о проблемах архива Каныша Имантаевича, принял единственно верное решение: архив К.И.Сатпаева должен храниться в Государственном архиве Казахской ССР. И приняв это решение, он начал его выполнять. Это была нелегкая задача, учитывая, что в то время отношение к памяти о К.И.Сатпаеве в Республике было сложным. Можно только догадываться, сколько больших и малых преград пришлось преодолеть Г.К.Омарову, прежде чем архив К.И.Сатпаева был перевезен в здание ЦГА РК.

Мне известно, что большую помощь в этом деле оказали Бижамал Рамазановна Рамазанова — в то время председатель Республиканского комитета по архивам и документации, а также директор Госархива Абилова Менгеш Хусайновна.

Перевозка архива происходила под личным руководством Галыма Кусаиновича, который предусмотрел все до мелочей: организовал молодых ребят-геологов для погрузки и разгрузки огромного количества бумаг, оборудовал помещение в Госархиве шкафами и стеллажами; заботился о снабжении архивных сотрудников необходимыми коробками, папками и т.д.

Обработку архива вела группа под руководством опытного архивиста Сандыбековой Гульжан Ахметжановны, которая нередко обращалась за помощью к Галыму Кусаиновичу.

С тех пор прошло уже много лет. Ушел из жизни Галым Кусаинович Омаров. Архив К.И.Сатпаева надежно хранится в ЦГА РК. Многие материалы архива включены в состав юбилейного восьмитомного издания трудов акад. К.И. Сатпаева, опубликованного в 1998-2001 гг.

И все мы — дети, близкие родственники и друзья Каныша Имантаевича с бесконечной благодарностью помним о Галыме Кусаиновиче Омарове, приложившем огромные усилия для сохранения подлинной реликвии казахского народа — личного архива академика К. И. Сатпаева.

Дочь академика К.И.Сатпаева

Главный научный сотрудник

Института геологических наук

им. К.И.Сатпаева МОН РК

Доктор геолого-минералогических наук

Меиз Канышевна Сатпаева

22 мая 2003 г.

 МАЙСКАЯ СЕССИЯ 1957 ГОДА

В мае 1957 г. после праздников состоялась сессия Верховного Совета. Вопрос повестки дня был «О внешней политике Советского Союза», докладчик — министр иностранных дел Молотов В.М… Кстати, тогда на сессии присутствовал шахиншах Ирана Реза Пехлеви со своей супругой Сореей. Они оба удивительно молодые и красивые, сидели в Президиуме сессии. Депутаты их тепло встретили, стоя, продолжительными аплодисментами.

Доклад длился ровно два часа, я, например, слышала выступление Молотова первый раз в жизни и на близком расстоянии. Доклад был весьма содержательный. После перерыва начались прения о внешней политике СССР. В прениях выступали все именитые люди, один лучше другого. После обеда подошла моя очередь председательствовать на сессии. После выступления Патоличева, министра внешней торговли, предоставила слово трем нашим депутатам женщинам, одной за другой: Буркацкая Галина Евгеньевна, председатель колхоза, дважды Герой Социалистического труда, Панкратова Анна Михайловна, академик и Лебедева Зинаида Александровна, директор Центрального института туберкулеза. Все они хорошо выступили, и я объявила перерыв.

Немного задержалась, пока передавала папку с фамилиями для выступления следующему председательствующему после меня, тоже заместителю, академику Лебедеву. Смотрю, в Президиуме еще не все разошлись, стоят четыре-пять человек, среди них, Ворошилов и поэт Тычина Павел Григорьевич. Все смеются, хохочут, и когда я близко подошла к ним, Климент Ефремович обращается ко мне: «Товарищ Омарова, как все женщины хорошо выступили, было замечательно, и Вы хорошо вели сессию, — Вот теперь я говорю: «Павло, ты пиши стихи об этих женщинах, жаль, что мой возраст ушел, а так я не только писал о них сегодня стихи, я о них пел бы!», — и все опять хохочут. Ворошилов человек начитанный, вокруг него всегда люди, и что-то он рассказывал интересное или уместно шутил, он чрезвычайный острослов, и за это его товарищи особо любили, уважали.

Во время перерыва на заседании сессии, как было принято, руководители партии и правительства, начиная с Н.С.Хрущева, Ворошилова, Маленкова и других, с ними вместе и мы, нас десять человек из двух палат, руководители двух палат — Совета Союза и Совета национальностей, являющимися членами Президиума сессии, спустились на первый этаж для чаепития. Обслуживали официанты, парни на подбор. Они стройные, симпатичные, с полотенцем наперевес, конечно, они выученные, очень старательные, обслуживали так, чтобы мы за 20 минут успели поесть, попить чаю. Но бывало и так. Кто-то из присутствующих берет инициативу на себя, ходит, разливает в рюмки коньяк, водку. Однажды Суслов Михаил Андреевич встал со своего места, стал ходить, предлагать выпить рюмочку спиртного. Так он подошел и ко мне, налил коньяку в стоящую передо мной рюмку и пошел дальше к другим товарищам.

Здесь хочу признаться, в то время я была в положении со вторым сыном, правда, срок еще небольшой, но со стороны моя фигура уже была заметна. Вдруг ко мне подошел Климент Ефремович Ворошилов, отставил мой коньяк. Он шел ко мне в руке с большим фужером, наполненным какой-то жидкостью, забрал мой коньяк и сказал: «Надо пить вот это», — указывая на фужер. Он сам выпил мой коньяк, а я — что было в фужере, это оказался виноградный сок. Это говорит о большой внимательности Климента Ефремовича. У себя дома в Караганде, по случаю, я могла выпить стопку вина, так называемого «Портвейн 12».

Так, Климент Ефремович в другой раз взял со стола маленькую коробочку конфет, подал мне, говоря: «Утомительно на заседании сидеть, можно и заснуть, кушайте потихоньку». За это я его благодарила. Я эту коробочку конфет, конечно, не ела, принесла в гостиницу, конфеты раздала нашим депутатам женщинам, а они, в свою очередь, тоже не ели их, говоря, что повезут домой детям, как память о большом человеке. Климент Ефремович по-отцовски заботился о депутатах. Мог спросить, бываем ли мы в Большом театре, там в такой-то день будет такая-то опера или в драматическом такой-то спектакль, там будет играть А.Тарасова и другие. Кстати, в период сессии в перерыве ко мне подошла А. Тарасова и присела слева от меня, так как около меня было свободное место. В тот день мы с ней ближе познакомились. Она произвела на меня большое впечатление. Это была красавица с благородным лицом. Чувствовалось, что она хороший человек.

Действительно, я старалась обязательно попасть в театр, ни один вечер у меня не бывал без театра. Приучила наших депутатов, женщин с областей, тружениц. Старалась, чтобы они тоже все видели, смотрели Москву, сама им покупала билеты, приглашала в театр. Женщины обычно приезжали в Москву из дома уставшие. Частенько наблюдала в театре во время действия — некоторые наши женщины даже засыпали, это можно было понять. Первые годы пребывания в Москве я сама старалась увидеть, посмотреть все достопримечательности Москвы. С собой вместе брала для этого наших депутатов женщин, чтобы они тоже знакомились с Москвой.

МОИ ОСОБЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Во время перерыва работы сессии академик Анна Михайловна Панкратова (она же член Президиума) познакомила меня с Фурцевой Екатериной Алексеевной, потом втроем пошли пить чай. Фурцева была внимательна ко мне, интересовалась, все расспрашивала обо мне, о семье, потом она же меня познакомила с Ворошиловым Климентом Ефремовичем. И так я познакомилась со всеми секретарями ЦК КПСС, членами и кандидатами Политбюро ЦК КПСС. Они в свою очередь и каждый в отдельности проявляли интерес, как к человеку с провинции, ко мне.

Мое первое знакомство с Фурцевой Екатериной Алексеевной состоялось, когда она работала первым секретарем Московского горкома партии. Позже стала работать секретарем ЦК КПСС по социальным вопросам и культуры, оттуда потом ее перевели Министром культуры, им она была до последнего дня своей жизни (октябрь 1974 год).

Кстати в 1974 году в июне месяце мы два министра, это Комарова Дина Павловна, министр социального обеспечения России, и я, по приглашению министра по труду и социальным вопросам Швеции Асплинга приехали в Швецию. По утрам просматривали свежие номера их газет. Там были статьи о Фурцевой Е.А… Информация была негативной, порочащая Фурцеву. В тот раз на выборах в Верховный Совет ее кандидатура не проходила. Мы с Диной Павловной очень расстроились.

Потом 29 октября этого же года я возвращалась с курорта из Ессентуков. В Москве, в аэропорту Внуково, в комнате депутатов сидела в ожидании своего самолета на Алма-Ату и смотрела телевизор. В этот вечер отмечали 150-летие МХАТА, шло чествование. С докладом выступала министр культуры Фурцева. Все было замечательно, торжественно. Не досмотрев, улетела в Алма-Ату. Назавтра 30 октября в 9 часов в утреннем выпуске по радио передали о кончине Екатерины Алексеевны. Невозможно было поверить, я лично очень горевала.

Во время сессии мое место было в первом ряду в Президиуме, как и у всех нас четырех заместителей и Председателя палаты Совета Союза. За нашей спиной во втором ряду место занимали все руководители, начиная с Хрущева Н.С… У нас был такой порядок ведения сессии: заседание открывал Председатель палаты Совета Союза (когда раздельное заседание палат). Затем, после двухчасовой работы председатель объявлял перерыв на 20 минут. Дальнейшее заседание иногда до конца вели по очереди заместители, предоставляя слово для выступления ораторам.

Я лично председательствовала за четыре года 8 раз. В каждый приезд на сессию я до начала работы всегда виделась со всеми руководителями партии и правительства. Они здоровались со мной за руку, при этом обращались: «Товарищ Омарова!».

Все руководители на меня производили самое приятное впечатление. Особенно Ворошилов, Председатель Президиума Верховного Совета — своей простотой, общительностью. Маленков своим спокойствием, хладнокровием, умом. Все эти черты, мне казалось, у него написаны на лице. Каганович — отличался большой эрудицией, интеллигентностью, Молотов исключительно сдержанный, малоразговорчивый, когда выступал, немного заикался, на одном слове мог задержаться 3-4 секунды, но это бывало не так часто. Вячеслав Михайлович особо отличался на фоне других. Суслова я не воспринимала, очень сухой человек, также Булганина, он на лицо красивый, но поговаривали, что он очень грубый, с амбициями. Все это мои личные наблюдения, впечатления.

В свободное от заседания время, это может быть до начала в «накопителе», пока все соберутся или в перерывах между заседаниями, мы, члены обеих палат Верховного Совета постоянно пребывали среди руководителей партии и правительства. Они с нами общались, держались просто и доступно. Сами они при обращении друг с другом могли говорить на «ты» или же по имени, например, «Катя», «Лазарь», «Клим». Я наблюдала, так обращался частенько Никита Сергеевич.

Они между собой могли говорить о прочитанной накануне или ночью книге. Дело в том, что после военных лет одна за другой выходили из печати книги, авторами которых являлись вчерашние герои войны, участники партизанского движения, их руководители или же выдающиеся организаторы производства, хозяйств в тылу и т.д. Авторы этих книг, удостаивались Государственной Ленинской или Сталинской Премий.

По выходу из печати люди искали эти книги, прочитывали их с интересом. Я лично всегда приобретала подобные хорошие книги. В первую очередь, они были доступны депутатам в книжных киосках Кремля, я их привозила домой в Караганду, прочитывала, отдавала читать другим.

Ольга Берггольц — стихи, Веры Пановой «Спутники», «Сережа» волнуют людей и сегодня. Ч. Айтматов «Верблюжий глаз», М. Ауэзов «Путь Абая», А. Твардовский «За далью даль», Берды Кербабаев, Гафур Гулям и многие другие. Бертольду Брехту тогда была вручена международная премия мира. Все старались первыми прочитать труды писателей.

Находясь среди руководителей в минуты короткого их общения между собой, я частенько бывала свидетелем обсуждения ими того или иного произведения наших писателей, прочитанными ими, или же виденных вчера вечером спектаклях в Большом театре или в других театрах Москвы. Здесь особо отличались Е. Фурцева, К. Ворошилов иногда и Л. Каганович.

ИЮНЬСКИЙ ПЛЕНУМ ЦК КПСС

4 июня 1957 года в Москве проходил известный Пленум ЦК КПСС, который рассмотрел вопрос об антипартийной группе во главе с Маленковым, Кагановичем и Молотовым и примкнувшим к ним Шепиловым. Пленум вывел их из состава Президиума ЦК КПСС. В центральной печати была короткая информация об этом. Я, прочитав это, недоумевала.

После Пленума Маленкова освободили от всех должностей — заместителя Председателя Совета Министров, Министра энергетики СССР. Слышали, что его послали директором Усть-Каменогорской ГРЭС.

Впоследствии, работая в Совете Министров Казахской ССР, я приехала в Усть-Каменогорск в командировку. Меня в Совмине назначили председателем правительственной комиссии по приемке законченного строительства шлюза. Я очень хотела видеть директора ГРЭС Маленкова. Оказывается, два дня тому назад по велению Хрущева его отправили на новую работу, вернее, новое место, теперь директором ТЭЦ в Экибастуз.

Потом, будучи в Экибастузе в командировке решила посетить Георгия Максимилиановича. Мне дали его адрес, сказали, что он перевез семью. Адрес квартиры: ул. Строительная, дом 1, кв.2. Я когда собралась к ним, оказывается, накануне их уже перевели еще куда-то, несколько дней тому назад. Вот так Хрущев рассчитался после XX съезда со своими дорогими товарищами, соратниками.

ПРИГЛАШЕНИЕ В СОВЕТ МИНИСТРОВ

Однажды утром позвонили из Алма-Аты. Помощник Кунаева, тов. Абдрашитов Хаким Шакирович попросил, чтобы я прибыла в Алма-Ату срочно, что это поручение 1 секретаря ЦК Компартии Казахстана, товарища Беляева Николая Ильича. 

Это было 20 июня 1958 года. Естественно, сильно разволновалась, что это будет, что это значит, мне ничего не объяснили. Самолет в Алма-Ату как раз был в 12 часов дня, ИЛ-12, тогда курсировал этот самолет.

Через два часа прибыла в Алма-Атинский аэропорт. Встретил тов. Абдрашитов и повел меня в Совет Министров к тов. Кунаеву Д.А… Помещение Совета Министров, ЦК партии и Президиума Верховного Совета размещались в старом здании на улице Кирова и Панфилова. Новое здание строили напротив старого по улице Комсомольской.

Кунаев Д.А. сразу ввел меня в суть вопроса. Пригласили для того, чтобы предложить мне работу в качестве заместителя председателя Совета Министров. Такого предложения я, честно, никак не ожидала, даже испугалась. Димаш Ахметович спросил: «Как, Вы согласны?». Я, не долго думая, ответила, что не согласна, ибо такую работу себе не представляю, что это не по мне, мотивируя свой отказ тем, что я горный инженер. Димаш Ахметович тогда начал уговаривать меня: Это «работа как раз по Вас, Вы сможете работать, справитесь, «не боги горшки обжигают», если что, поможем».

На этом закончился наш разговор, затем он повел меня к тов. Беляеву Н.И. в ЦК партии Казахстана. Его я раньше знала по Верховному Совету СССР, бывало, здоровались в перерывах на сессии. Он тогда был 1 секретарем Алтайского крайкома партии, затем стал секретарем ЦК КПСС, секретарем ЦК партии Казахстана.

Димаш Ахметович доложил Беляеву обо мне и сказал: «Товарищ Омарова на наше предложение не дает согласия». Разговор с Беляевым зашел примерно также, что недавно с Кунаевым. Спросил, почему я не соглашаюсь. Я ответила также как Кунаеву, еще прибавила, что я не сумею работать в таком аппарате, в руководстве, нет у меня практики. Они выразили сожаление, что я не соглашаюсь с ними, и отпустили на три дня обдумать и сказали, что через три дня мне позвонят.

К вечеру этого дня я приехала к нашим знакомым по Караганде Кенжебаевым. Сагындык Жунусович Кенжебаев работал тогда секретарем ЦК Комсомола Казахстана, а до этого работал у нас в Караганде секретарем обкома-комсомола. Помню, это было в 1949 году, знакомство с ним тогда состоялось у нас дома. Он приехал после окончания Высшей комсомольской школы и МГУ, его направили работать секретарем Карагандинского обкома комсомола. Мой муж Галым Кусаинович представил мне Сагындыка как родственника, брата.

У них дома мне пришлось рассказать о предложении Беляева Н.И… Сагындык посетовал, что напрасно отказалась от такого предложения со стороны руководства республики. Здесь поговорили, потолковали. К ним зашел Дыхнов Николай Васильевич — 1 секретарь ЦК Комсомола республики. Наш разговор еще более оживился. Они оба посоветовали мне не отказываться, а дать согласие.

По приезду домой позвонила в Москву, где в Кремлевской больнице Галыму делали операцию за операцией. По телефону с ним поговорить не представлялось возможности, ибо он тогда не мог вовсе говорить после перенесенных операций на горло. Тогда к телефону подошла медсестра, которая ухаживала за Галымом. Я ее попросила передать больному точь-в-точь мои разговоры ему, его письменный разговор мне. Я рассказала Галыму все то, что было в Алма-Ате со мной, просила его посоветовать, передать мне его мнение по поводу состоявшихся разговоров в Алма-Ате. Медсестра точно передавала ответы Галыма по телефону. Галым сказал, что я правильно поступила, отказавшись от предложенной работы.

Через три дня меня, как условились, вызывают в ЦК к Беляеву Н.И. Разговор тот же, я держусь первоначального ответа, т.е. не принимаю предложения быть заместителем Председателя Совета Министров, мотивируя тем, что не смогу там работать, не справлюсь.

Тов. Беляев сделал другой ход и спросил о том, как семья, как супруг мой к этому относится. Впервые поинтересовались и Кунаев и Беляев о моей семье. О болезни Галыма, видимо, они узнали через обком. Я никому раньше об этом не говорила, знала я одна и ни жаловалась никому. Когда я сказала, что супруг мой очень больной человек, что с ним я, тем не менее, разговаривала через медсестру об их предложении, о новой работе, что Галым согласился с моим отказом. 

Тогда Беляев Н.И. стал мне советовать, что напрасно я так поступаю. Дав согласие, я помогла бы в лечении своего мужа. Мне посоветовали, что я должна слетать к своему мужу в Москву, еще раз поговорить с ним с глазу на глаз.

В тот день к вечеру я была уже в Москве в больнице у Галыма. Мы два часа размышляли, при этом Галым мне отвечал через запись в блокноте. Говорили обо всем, в конце концов, решили дать согласие. В самом деле, если бы я не справилась, то вернулась бы обратно в свой Гипрошахт.

Таким образом, 28 июня 1958 года я начала работать в должности заместителя Председателя Совета Министров Казахской ССР. Для меня и моих друзей этот факт выдвижения на работу в правительство с должности старшего инженера в Караганде равнялся как «полету в космос».