Дом в степи — Сакен Жунусов

Как-то ночью, поздно уж, когда весь аул давно спал, к нам в ставни негромко постучали. Я сначала не поверил — кто бы это мог в такую стужу и так поздно? Но домашние забеспокоились.

— Григорий, кто это там?

И собака, слышим, мечется по двору, лает,- заливается. Нет, значит, кто-то есть.

Вдруг послышался с улицы стон. Тут уж я не раздумывал больше и вскочил. Мороз, видно, совсем осатанел,- на окне в палец снегу, занесло все, затянуло льдом.

Я продышал дырку, выглядываю. Вижу — лежит кто- то свернувшись на снегу и не шевелится. Луна светит, снег блестит, и человек весь в белом.

Я как был в белье, так и выскочил из дома. Собака кинулась сначала ко мне, потом на улицу,- еле калитку успел отворить.

— Пошел!- кричу. Боюсь, как бы не набросилась да не искусала человека. Но собака, как подбежала к лежавшему, так и остановилась. Повизгивает, хвостом крутит и на меня оглядывается, будто торопит: дескать, скорей ты, чего топчешься!

Это была Райхан, босая, в одной изодранной рубашонке. Как только не замерзла в такой холод!

— Родная моя, да что с тобой?

Подхватил ее на руки, а она слова сказать же может: зуб на зуб не попадает. Я бегом в комнату. Но только успел подбежать к воротам, как из-за угла на улицу вылетели верховые. Скачут, кричат, лошадей нахлестывают. «Э,- смекнул я,- дело плохо!» Прыг во двор — и калитку на засов. Плохо, что собака за воротами осталась.

Верховые, слышу, остановились. Пес мой наскакивает, лает, потом вдруг завизжал, завизжал и умолк. Ударили, видно, чем-то…

Я отнес Райхан, отдал на руки домашним, а сам накинул полушубок, шапку и снова к воротам. А те уж стучат, ломятся, доски трещат. Прихватил я по дороге тяжеленький такой ломик, как раз по руке.

— А ну,- сказал,- перестаньте. Что нужно?

За воротами умолкли. Потом говорят:

— Открой ворота. Все равно не спрячешь.

— Кто вы такие?

— Не твое собачье дело. Лучше открывай!

«Ах так!»- думаю. И распахнул калитку.

Шарахнулись мои герои, гляжу — к саням поближе держатся. Собака моя лежит на снегу, кровь из морды чернеет. Совсем меня зло взяло. Перешагнул я через собаку, ломик покрепче обхватил.

— Ну, кто смелый? Подходи. Сейчас всех за собакой отправлю.

Боятся, совсем в кучу сбились. А я, как на грех, разглядеть никого не могу,- от ворот далеко отходить мне нельзя, со спины могут ударить.

Постояли мы, молчим. Потом те начинают уговаривать. Брось, дескать, заступаться, у казахов традиция — девушек воровать.

— Или ты,- крикнули,- вторую жену хочешь взять?

— Ах вы, собаки!- говорю.- Если девка без отца, так позорить можно? Не выйдет это у вас. Пока я жив, вы ее пальцем не тронете. Не дам я опозорить Сулу-Мурта.

И жалко мне, что их такая орда нагрянула. Будь несколько человек, показал бы я им, как такими делами заниматься! А то от ворот отойти не могу…

А они смелеть начинают.

— Смотри ты, какой заботливый, учить нас будешь? Забыл, каким приплелся сюда? Ни рожи ни кожи…

— Болтайте, болтайте,- говорю.- Но Райхан вам не видать. Я лучше рядом с собакой лягу, чем дочку вам отдам.

— О, дочку!- зашумели.- Слыхали?

— Позор! У мусульман отец кафир. Ну, времена настали!

— Ладно, ладно,- говорю.- Нечего о временах причитать. Проваливайте-ка отсюда, пока…

— Окружай!- крикнул кто-то, и, как сейчас помню, голос этот показался мне знакомым. Но раздумывать было некогда. Я только успел прижаться спиной к воротам, как подскочил справа верховой и замахнулся соилом. Пригнув голову, я поднял лом и соил с треском переломился. Обломок упал к самым моим ногам. В это время еще один верховой налетел и ухитрился все- таки вытянуть меня плетью. Ударил и тут же отскочил в сторону.

Видимо, туго бы мне пришлось, если бы не проснулся аул. На улице показались люди, бегут к нам, кричат. Приехавшие пошли на попятный. Какой-то парень на полном скаку хотел, свесившись с седла, поднять лежавший у моих ног обломок соила, но я занес над головой тяжелый лом и жаль, что попал не по нему, а по лошади. Конь шарахнулся и понес, запрыгал, припадая на заднюю ногу.

Скрылись все, унеслись, будто и не было никого.

Тут наши подбежали.

— Что у вас тут?

— Что случилось?

А меня самого трясет так, что сказать ничего не могу. Потом подобрали мы обломок соила и направились в дом.

Райхан лежит, разметалась на постели. Бормочет что-то, стонет, плачет. Лиза моя гусиным жиром ноги ей трет. Пальцы на правой ноге совсем побелели.

— Мама!- кричит Райхан.- Где мама? Приведите маму!

«Действительно, как бы чего с матерью…» От этих подлецов всего можно ожидать.

Отошла понемногу Райхан, говорить стала. И нам удалось узнать, что произошло.

В самую полночь кто-то постучал к ним в окно. Ну кто мог ожидать, что заявится плохой человек? А ведь мороз-то: спасу нет. Свободно мог замерзнуть человек, если не открыть… Открыли. Вот тут и началось! Как только Райхан увидела всю эту ораву, бросилась со всех ног в сарай. Наверх,- там дверь была на крыше. Ободралась вся, пока пролезла, обувь где-то потеряла. И пока те крутились, орали что-то внизу, Райхан прыгнула в сугроб и, босиком, в рубашонке, побежала, прячась за домами, к нам…

— Все-таки что за люди? Это не издалека. Это наши кто-то, ближние.

Старик Жусуп долго вертел в руках обломок соила.

— А ведь я знаю чей это соил. Это Карабета. Он у них уж не одно поколение в семье. Видите, медное колечко и две черные шишки? Такого больше ни у кого нет.

Вскочил какой-то жигит, весь бледный, кулаки сжал.

— Это позор! Они не только над памятью Султана надругались, они весь наш аул опозорили. Сколько мы будем терпеть? Говорим: свобода, равенство, а что на деле получается? Не будет нам никакой свободы, пока мы всех этих баев…

Но тут вернулся человек, бегавший узнать, что с матерью Райхан, и в доме стало тихо.

— Ну, где она? Что с ней? Почему ты ее не привел?

— Не нашел,- мрачно ответил тот.

— Что значит «не нашел?..» Да говори, не тяни душу!

— Там открыто все. Двери и окна настежь. Все разбросано…

— Господи, неужели еще одна беда!

— Тише!.. Ну, что дальше?

— Я обыскал все… Нигде ее нет.

— Да как же ты искал? В сарае посмотрел бы!

— Смотрел. Нету… А одежда, и палка, и обувь,- все дома.

— Вот беда еще! Вот беда!..

Хорошо, что Райхан ничего этого не слыхала,- согрелась и уснула бедняжка.

Мать мы отыскали уже под утро. Старушка, видимо, бросилась следом за дочерью, вышла за аул и там заблудилась, закоченела на снегу.

Аул гудел, как улей. Никто не сомневался, что налет был из аула Малжана. Старики грозили и слали проклятья: «Бог вас накажет, собак!». Молодежь горячилась и звала всех ехать чинить расправу. Найти виновного было не так-то уж трудно. А тем временем молва, что люди Малжана приезжали красть Райхан, разнеслась по всей округе. Заволновался народ…

Справив по покойнице семидневные поминки, я собрал нескольких жигитов, и мы поехали в аул Малжана. Парни теперь не боялись ни бога, ни черта. Кончилось проклятое время, когда перед баем надо было сгибаться в три погибели. Сейчас мы ехали, как равные и, видимо, у Малжана тоже поняли, что на нас не удастся прикрикнуть, как в старину. Мы все до одного ввалились в дом, и никто на нас не поднял голоса.

Карабет был дома. Увидев нас, забился в угол и только глазенками оттуда поблескивает, как нашкодивший щенок. Весь разговор с нами взял на себя сам Малжан.

— Спокойно, спокойно, светики мои,- заговорил он, едва мы приступили к делу.- Давайте сначала разберемся. Проходите, прошу, будьте гостями.

Вот ведь как запел! А раньше, бывало, рявкнет, вскочит на ноги, глаза кровью нальются.

Но из нас не сел никто, жигиты как вошли, так и остались стоять, у каждого в руках толстая, сложенная вдвое камча.

У Малжана душа совсем ушла в пятки, но он не теряет надежды, суетится, уговаривает.

— Родные мои, или вы уже не казахи? Да присядьте, как положено. Кургерей, свет мой, ты же постарше всех, умный человек. Это у них молодость играет, а мы с тобой… Проходи на тор, поговорим как следует.

От двери, сквозь строй моих жигитов пробралась байбише, жена Малжана. И тоже с уговорами.

— Дети мои, так не годится. Плохая примета, когда в доме стоят. Разве корова телится стоя?- и засмеялась через силу, надеясь все свести к шутке.

— Мы не в гости пришли. Нам нужен Карабет… А ну- ка, выйди с нами. Пойдем, пойдем!

А возле дома уж местные собрались, еще сбегаются. Ясно, что стычки не избежать. Но нам море по колено, едва мы увидели забившегося в угол Карабета. Нам бы только до него добраться!

Заметив во дворе помощников, Карабет понемногу осмелел. Будто пес, дождавшись свору.

— Вы чего это,- говорит,- обнаглели? Еще вчера в дверь заглядывали, а сегодня… Ах вы, голь перекатная! А ну пошли отсюда! Сначала разберитесь, кто виноват, а уж потом морочьте голову. Пошли, пошли отсюда!..

Тут на него прикрикнул Малжан.

— Замолчи, я говорю! Вот язык, ядовитый!.. У людей горе, это же понимать надо. Неужели ты думаешь, что они, не разобравшись как следует, будут совать нож туда, где нет сустава?.. А вот тебе, как товарищу, как соседу, не мешало бы помочь им найти виноватого. Так нет… Сиди лучше и не прыгай!.. Ну, светики, надеюсь, вы не пришли как баба за угольком. Садитесь. Сейчас угощение будет, поговорим. Если, вы считаете, что мой сын виноват, так он вот, никуда не убежит. Да и закон есть,- куда от него денешься…

И ведь улестил, уговорил,- стали мы рассаживаться. Малжан все меня обхаживает.

— Кургерей, милый человек мы все понимаем что несчастье в доме Султана — это твое несчастье. Я сам,

как услыхал, до сих пор успокоиться не могу. А уж что о тебе говорить!.. Конечно, между нами много чего бывало, но ведь мы же не чужие люди, мы же сородичи. Я хотел сразу прибежать, как только мне сказали, так ведь дела проклятые — то одно, то другое — часа не выкроишь… Теперь давай рассудим спокойно. Ты же наш человек, хоть и русский, вырос здесь, стал нам всем родным. Ну посуди сам: Карабет уже десять лет, как женат, у него дом, дети, хозяйство. Да разве такое сейчас время, чтобы брать вторую жену! Ведь скажут же! И кто это только придумал все свалить на Карабета? Ах, люди, люди!.. Признайся, дорогой, ведь ваши много чего зря болтают о нас. Вот и пустили молву. Будто в округе нет больше молодых парней! Зачем же все на Карабета валить?

— Да сплетни все это!- выкрикнул со своего места Карабет.

— Я кому сказал, чтоб ты помалкивал!- рявкнул на него Малжан.

Жигиты, что пришли со мной, переглядываются и на меня посматривают: что-то мне надо отвечать старику. Вот ведь как он завернул. Действительно, никто из нас Карабета за рукав не поймал…

Начал я издалека.

— Вот ты сородичем меня сейчас назвал… Смешно! С каких это пор байский аул породнился с нами? Всю жизнь, сколько помню, мы не видели от вас вот ни на столько добра. Одна беда шла на нас от вашего аула: буря ли, пожар ли какой… И я не помню случая, чтобы кто из нас хоть слово ласковое услыхал. А теперь, видишь ли, в родню нас записал…

— Эй,- не выдержал Карабет,- придержи-ка язык! Ты с кем так разговариваешь?

— Да замолчи ты наконец!- взмолился Малжан, махая на него рукой.- Вот уж поистине: если в доме нет хозяина, так баба голова… Когда говорят старшие, младшие должны молчать. Что из того, что Кургерей

говорит со мной на ты? Убудет меня от этого? Он русский, у них, наверное, так принято… Не обращай на него внимания, дорогой, продолжай, я слушаю.

— Аксакал, вы бросьте это: русский, нерусский,- угрюмо заметил кто-то из моих жигитов.- Кургерей знает все не хуже всех нас. А если он так говорит, значит, цена вам такая…

А вот этого говорить совсем не следовало, потому что все тотчас вскочили, загалдели, затрясли плетями. Как еще в драку не кинулись? И только один Малжан как сидел, так и остался, будто ничего не видел, ничего не слыхал. Покачивая головой, он чуть слышно бормотал: «Вот время пришло, вот время!..»

Я еле успокоил своих.

— Аксакал,- говорю, если нужно, закон найдет виноватого. Вы, наверное, не знаете, что у нас в руках обломок соила Карабета. Этого достаточно… Мы пришли сегодня и надеялись, что Карабет признает свою вину. А выходит… Так знайте, мы не отступим, пока не отомстим за смерть. Вот так.

И я махнул своим, чтобы выходили. Больше нам в этом доме делать нечего. Смерть матери Райхан и вообще весь этот случай с похищением долго не сходили с уст. Но болтать начали разное. Одни уверяли, что воровать Райхан приезжали откуда-то издалека и что соил вовсе не Карабета, что у него сейчас и без того хлопот полон рот, ему не до девушек, другие же… Словом, чем дальше, тем больше всяких слухов, а тут еще конфискация началась — совсем о похищении забывать стали. Так болтовней одной все и пронесло. Дела большие заворачивались, все подмели под себя.

Райхан провалялась в постели долго, чуть ли не полгода. Но потом поднялась,- жизнь-то берет свое. Сколько я ни наблюдал за ней, никак не мог забыть Сулу- Мурта: все-таки она вылитый отец! И красивая такая же и бойкая. На нее уже многие у нас засматриваться начинали, но подойти не смели,- боялись. Она и в

самом деле, учившаяся в городе и хорошо говорившая по-русски Райхан была на голову выше всех наших аульных. Как к такой подступишься?

Дождавшись, пока она совсем не оправилась после болезни, я как-то затеял с ней серьезный разговор.

— Райхан-жан, мы с твоим отцом были, как братья. Ты это знаешь, и говорить тебе нечего. Так вот, когда он… тогда все его последние мысли были только о тебе. И он просил меня и взял с меня слово: выучить тебя и вообще помочь в жизни. Этот завет друга я буду помнить всегда. И вот теперь моя к тебе просьба. Ты осталась совсем одна и поэтому считай меня своим отцом. У тебя не стало отца, у меня никогда не было детей. Теперь ты моя дочь, а я твой отец…

Райхан не дала мне договорить, бросилась на шею, Слезы у ней так и брызнули.

С того дня я стал ей отцом…

Все эти события совпали с конфискацией скота у богатых. Ну, тут уж наш аул полностью посчитался с Малжаном. Бедняцкие куруки в ту пору славно погуляли в байских стадах.

Малжан, надо сказать, расставался с добром без вздоха, без жалобы. Крепкий был человек,- будто и не его совсем обирали… Но вот узнаем, что ночью, дождавшись глухой волчьей поры, Малжан бежал. Собрал, что еще оставалось из богатства, Карабета взял, жену самую младшую и — поминай как звали. Тайком все подготовил — даже старшие жены ничего не знали. Где-то по дороге узнали его, бросились в погоню, но старик не дался в руки, отбивался, говорят, двоих или троих подстрелил на прощанье.

Поговорили мы еще о нем малость и забыли,- не до него было. Жизнь пошла круто в гору, и народ поднял голову, повеселел. От раздела байского добра каждому что-то перепало, и в бедняцких дворах теперь забивали скотину и наедались до отвалу. О будущем мало кто задумывался, каждый был рад свалившемуся достатку.

Иной отродясь не едал досыта, а тут вдруг — целое богатство. Как же было удержаться и не отпраздновать!

Старику Боташу, помню, досталось целых шесть голов. Старик прямо помолодел от счастья. Всю жизнь он кормился тем, что рубил зимой проруби, а ходил в одном-единственном драном малахае. «Э,- загулял он,- вражий скот, так и руби его по-вражьи». И всю скотину, что привел во двор, пустил под нож. «Хоть наемся как следует»,- говорит. Скоро у него из всего хозяйства опять осталась одна тощая клячонка.