Дом в степи — Сакен Жунусов

— Несчастная его голова!- расплакалась Камел.- Кто его пожалеет?.. Ведь и ты с ним попадешься.

— Посмотрим,- неуверенно проговорил Косиманов.- Для него я могу сейчас сделать только одно: пусть пока расследуется дело, живет у нас. А за свои собственные грехи… Что ж, придется просить прощения. Надоело так жить. Пусть судят, пусть… хоть что делают. Сам обо всем расскажу.

Затрещала кровать,- Косиманов отвернулся к стенке. Некоторое время из-за двери слышалось горестное всхлипывание Камел, но потом затихла и она. Карасай, не поднимаясь с корточек, продолжал прислушиваться. В голове его созрел план, и он ждал, когда уснут хозяева. Его острый слух скоро уловил глубокое тяжелое дыхание Косиманова, затем раздался громкий устойчивый храп. Теперь время! Старик заметался по комнате, собирая пожитки. Оделся и, осторожпо ступая, пробрался к двери, неслышно вышел из дома.

На улице не унимался буран. Жесткий колючий снег ударил в лицо. Карасай поднял голову, осматривясь. Места были знакомые — старик узнал старинное здание, где с давних пор и по сей день помещалась тюрьма. Вчера он едва не застрял там на долгие времена. Поселок спал, не слышно даже лая сабак, лишь ветер завывал над крышами, пересыпал по острым сугробам метелицу сухого снега.

Карасай согнулся, запахиваясь, и нырнул, пропал в ненастной ночи.

Шагал он всю ночь и на рассвете попросился в попутную машину, возвращавшуюся из районного центра. Медленно занимался день, на белом девственном снегу издалека тянулся отчетливый след грузовика. Буран утихал, но ветер еще хозяйничал в степи, часто

переметая дорогу и обдувая застывшие гребни кочек. Стылое утро искрилось в острых ледышках, отполированных утренней работой ветра. Петляла и скрывалась меж кочек узенькая тропинка в поле.

В кузове машины громоздились какие-то большие картонные ящики, очень тяжелые, и Карасай соорудил себе загородку от ветра. Сгорбившись, он слезящимися от холода глазами глядел на уносящуюся назад дорогу. Ему казалось, что машина бежит медленно, куда медленней, чем приказ о его поимке. И чем больше светлело, тем острее становилась тревога: вот-вот могла появиться кургузая машина с красной полоской, которую он заметил вчера во дворе милиции.

Подслушанный ночью разговор не выходил из головы. «Апырмай,- сокрушался старик.- За что он так?..» Но вот наступил день, машина убегала все дальше, а погоня не появлялась. Начиная успокаиваться, Карасай допускал мысль, что зять, может, не станет торопиться с объявлением розыск. Зачем ему и свою-то голову подставлять? А может быть, и в это старик пока не отваживался верить, может быть, устоявшийся за многие годы авторитет Косиманова выручит его и на этот раз. Может быть, все еще обойдется.

«Ведь было же,- все сильнее подогревалась в его душе спасительная надежда.- Было однажды. Почему бы не случиться такому чуду и сейчас?» И воспоминание о прошлом, укрепляя надежду, уж не оставляло его. Думая о былых счастливых временах, он словно согревался и не замечал пронизыващего холода. Одно время, особенно задумавшись, он даже смежил темные чугунные веки…

Случай, о котором вспомнил беглец, был памятен и Кургерею, и он рассказал его еще в тот вечер, когда ему выпало ночевать вместе с мальчишкой Жантасом.

Последняя песнь старого Кургерея

— Что ж, сынок, договорились мы из песни слова не выкидывать. Раз уж начал, надо рассказывать до конца. Но ты хоть представляешь теперь, каково нам раньше приходилось? С вашей, нынешней-то, жизнью и не сравнить…

Значит, как забрали тогда Райхан, так больше мы ее и не видели. И жизнь у меня пошла, прямо скажем, незавидная. Что ни день, то вызывают. То допрос, то обыск — замотали. И чего добивались? Иногда я сижу, сижу, да и подумаю: неужели единственная дочка Султана, всю жизнь прожившего в бедности, могла пойти против своего народа, могла плюнуть в гнездо, где выросла? Да никогда не поверю! Но поди-ка, докажи, им! Но в душе я верил в мою Райхан, верил и — ждал. Не могло так продолжаться бесконечно.

Затаскали меня по допросам,- мочи нет. И решил я податься из этих мест, поеду, думаю, туда, где меня не знают и не слышали о моем несчастье. Сколько же можно?.. И стал потихоньку собираться. Сразу-то не соберешься, не поднимешься… И уехал бы я, распрощался с родными местами, если бы не шофер Оспан.

Однажды, ночью уже, приходит он ко мне и приходит не один. Несколько стариков и с ними боевой один парень, тоже Оспан,- мы его за характер задиристый горластым Оспаном звали. Пришли они, расселись. Молчат. Но вижу — не в гости пришли.

— Кургерей-ага,- начал наконец горластый Оспан и на стариков посмотрел, как бы получая разрешение говорить от их имени,- мы специально пришли отговорить вас. Неужели вы думаете, что мы не видим, как вам приходится? Всем все известно. Нам же тоже больно за Райхан. Ведь мы ее еще вот такой знали, выросла на наших глазах. Но… осердясь на вшей, шубу не сжигают. Почему же вы собираетесь бросить всех нас? Какими глазами мы станем смотреть друг на друга?

Значит, пока всем нам было трудно, вы с Султаном из кожи лезли, чтобы только помочь нам, а теперь, когда вы в беду попали, мы вас отпустим бог знает куда? Да ни за что! Где же наша дружба тогда? Если вас будут притягивать к ответу за Райхан, пусть тянут и нас. Разве вы оставили бы нас в такой беде? Нет. Так вот, не оставим и мы вас… Кургерей-ага, беглецу земля всегда с подошву. Не лучше ли вам бросить все эти сборы и остаться в родных местах? Вместе мы жили, вместе и расхлебывать будем.

Хорошо говорил этот парень, умница был, жаль только, что учиться ему не пришлось. Уговорил он меня. Перед умными словами и бесстыжий остановится. Подумал я: куда, в самом деле, поеду, к кому? Тут хоть люди свои под боком… Остался.

Побежали дни, и забывать стали люди мои несчастья, кончились пересуды и намеки. Многие раньше даже здороваться со мной боялись, а теперь, глядишь, и в гости забегут, а когда и на улице остановятся, поговорят. Но оставался один человек, у которого я был как кость в горле,- Карабет. Он-то мне ничего не простил и прощать не собирался.

В войну мужчин в колхозе почти никого не оставалось, и поползло наше хозяйство по швам. Как подгнившая избушка, осело оно сразу на все четыре угла. И тут бросили нам из района подкрепление: Карабета. Рекомендовали его председтелем.

Кого-кого, а Карабета у нас знали как облупленного. Пошумел было народ, поволновался, но что поделаешь? Кое-кто предлагал в председатели меня, однако об этом и слушать не хотели. Человек я был теперь с пятном,- никак не хотят забыть Райхан… Выбрали Карабета.

С того дня, как он взобрался в председательское кресло, жизни мне в ауле совсем не стало. Бывало, столкнемся мы с ним на улице, остановит он меня. «Ну что,- спросит, дышишь еще? Дыши, дыши, недолго

осталось». Так я понимал, что он хотел извести меня, не торопясь, и у себя на глазах. Власть-то его теперь, что с ним сделаешь? Сам — председатель, а в районе Косиманов сидит. Никуда не ткнешься. Пробовал я на собраниях выступать, говорил, что председатель только и знает разъезжать по гостям да наливаться кумысом, так, толку-то что? Ну, поговорю я, все послушают, повздыхают, да и разойдутся ни с чем. Только себе хуже делал, Карабета злил.

Потом набор подошел, забрали меня в трудовую армию, и несколько лет я ничего не знал, что у нас в колхозе творится. Были, правда, письма, да много ли в письме скажешь… Но вот, когда вернулся я, после войны уж, так все увидел собственными глазами. Сейчас даже поверить трудно, до чего все плохо было. От колхоза одно название осталось. Народ в нужде, обносился так — смотреть страшно. Спичек нет, мыла, сахару, чаю. Ничего нет. Вот беда!

С шофером Оспаном мы встретились, он тоже успел демобилизоваться. Выволок Оспан из колхозного сарая свою полуторку и месяца три, однако, ковырялся с ней, на колеса ставил. А ни запчастей же, ничего. Сколько он с Карабетом ругался, чтоб тот хоть чем- нибудь помог! Но все-таки пустил машину — пошла. И стали мы с ним разъезжать.

Дороги наши — длинные дороги, даже райцентр километров за триста от железнодорожной станции. Так что, если даже что-то и поступает где-то на склады, то когда оно к нам попадет? Застрянет где-нибудь, разлетится по дороге. Это уж как водится. Поэтому стали мы с Оспаном добывать где что нам положено.

Трудно приходилось зимой. Машина наша не проедет, пробирались на верблюдах. Навалим, бывало, на четверть саней и — тронулись в дорогу. А снег, а буран, а морозы… Собачья работа. На лице живого места не оставалось, все обморожено. Верблюды еле тянут, так

что нам всю дорогу пешком приходится тащиться. Хлебнули мы с ним лиха.

И вот добрались мы как-то с ним до дому, еле-еле дотащились. Смотрю я на Оспана, от него одна тень осталась. Под собой тоже, ног не чую.

Но радость, когда мы появляемся,- весь аул сбежится. Женщины, старухи, ребятня. За неделю рассчитывают, когда мы вернемся, и уж в этот день выглядывают с утра.

— Чай привезли?

— А сахар?… А мыло?

Оглушат, затеребят, чуть на клочья не разорвут.

Мы к складу правим — сдать, расписаться и с плеч долой. Так пока едем, за нами весь аул бежит. Изголодались же все, как их прогонишь? И на продавца налетают.

— Зачем завтра, зачем завтра? Сейчас торгуй!

— Тихо, тихо,- поднял продавец руки.- Как в такой темноте торговать? Потерпите до завтра. Еще же принять мне надо… Давайте завтра, в девять часов.

— Вы посмотрите на него!- зашумел народ.- По часам жить стал. А ты не помнишь дед твой жил когда-нибудь по часам?

— Заважничал. Посмотрел бы на него сейчас Боташ.

— Какое вам дело до моего отца…- закричал продавец и ногами затопал.- А ну, пошли отсюда! На складе посторонним запрещается… Пошли!

— Ты что кричишь? Ты что кричишь? Тебе что — наших денег жалко? Мы же не даром брать будем…

А время действительно позднее, а у нас еще товар не сдан. Не вытерпел Оспан и зашумел на озлившихся женщин:

— Да вы что на самом деле? Будто не видели никогда… Это же для вас привезли, не для кого другого. Расходитесь до завтра, не мешайте. Все цело будет, никто не съест.

Поутих народ, но расходиться и не думает.

— Ладно, мы посмотрим только. Или за это тоже платить надо?

Махнул на них Оспан рукой. А уж кто-то надорвал угол рогожного мешка и тянет, вытягивает клок материи.

— Мануфактура, мануфактура…- поползло в народе. И снова все к дверям.

— Смотри, ситец.

— Эге, а вот полотно!

— Вот хорошо-то, а то все обносились.

— Ух, крепкое сукно. И не порвать…

— Эй, осторожней, не порви!

Набились опять в склад — повернуться, негде. Каждому же охота хоть краешком глаза взглянуть!

— Эй, пропустите и нас. Хватит вам.

— Бархат есть, не видали?

— Есть, говорят.

— Да зачем тебе бархат? У тебя и так два камзола.

— Какие два? Какие два? Когда они были-то? От них уж и памяти не осталось!

Голова идет кругом от бабьего гвалта, но как ни гонишь их, как ни кричишь, никто не уходит. Пок не перевернут половину саней, не перещупают весь товар,- хоть режь их, не успокоятся.

Но вот все сдано у нас, все, что нужно, подписано, можно отдохнуть. Трудные все-таки, выматывающие были поездки. Хоть день-деньской пешком по глубокому снегу. С нами на этот раз два старика ездили, так мы посмотрели, посмотрели на них, да и посадили обоих на сани. Из глаз у них слезы текут ручьем по бороде, идут они как слепые и то и дело падают. Замучились мы с ними, не рады, что и взяли…

Спал я в ту ночь будто убитый, не помнил, как до постели добрался. За все ночи, что в дороге, отсыпался. В поездке-то известно какой сон,- одним глазом спишь.

Слышу только, трясет меня кто-то за плечо. Начал я приходить в себя. В голове тяжесть, глаз не раскрыть.

— Вставай,- теребит меня Лиза,- Вставай… И голос, как слышится, какой-то тревожный.

— Что,- говорю,- случилось? Который час?

— Поздно уж, полдень… Да ты хоть глаза открой!

Поднялся я, сел, головой мотаю. Еще бы, думаю, поспать. И чего человеку покоя не дают?.. Оказалось, опять из-за баб.

— Весь аул в лавке,- рассказывает Лиза.- От вчерашнего, чего вы привезли, даже чаю на заварку не осталось. Все как есть пропало. Сейчас мужики туда побежали… Вставай!

— А я-то тут при чем?- рассердился я и снова завалился под одеяло.

— Да за тобой уж прибегали! Слышишь? Оспан там, все там. Столько везли, столько мучились, ждали и — вот, пожалуйте. Обидно же! Вставай, хватит вылеживаться.

— Ну взял кто-либудь,- ворчу,- и тебе останется. Не все же забрали!

А глаза так и закрываются.

— Да ты понимаешь или нет?- закричала Лиза.- В лавке хоть шаром покати!

Тут уж я насторожился:

— Как это? А куда же все девалось?

— Так вот поэтому-то и народ шумит!

Вот, думаю, еще история-то! Никогда у нас воровства не наблюдалось. Уж как трудно приходилось, а никто даже нитки не брал. Что-то тут не так.

Возле лавки, действительно, не протолкаться. Все сбежались. И никто ничего понять не может. Лавка у нас ни на какие засовы не запиралась и сторожа никогда не бывало. Что же от самих себя охранять? Еще издали я увидел распахнутое окно в лавке. Вот, думаю, как залезли, мерзавцы,- окно выломали. Но подошел, посмотрел- ничего подобного. И окно цело, и дверь никто не ломал. Да что же это за вор такой?

А по народу уже слух идет. Какая-то старуха, карауля, как бы не проспать, то и дело выходила на улицу и посматривала: не открыли ли, случаем лавку. И вот видит она, вроде бы свет горит там. Не поверила сначала, может, с глазами, думает, что? Нет, вытерла платочком, снова смотрит — горит. Потом свет перед лавкой замелькал. Пошла старуха в дом и давай своих будить. Ну вскочили все все — бегут. Соседей разбудили. Видят — у лавки возится кто-то и голоса бубнят.

Потом подвода тронулась, проехала по улице и возле дома Карабета остановилась. Председтель все- таки, шума поднимать побоялись. А продавец запер снова лавку и лампу потушил,- домой пошел.

Ничего пока не понял народ. Ладно, до утра подождем.

Но утром лавка так и не открылась. Побежали к Тотаю, продавцу, а он и вставать не думает.

— Открывать не велено,- говорит.- Приказ из района. Сказали, чтобы пломбу поставил на замок.

Вот тебе раз! Что же это за распоряжение?

Подождал народ, потоптался, потом снова к Тотаю.

— Ладно, бог с ним, со складом. Но лавку-то открой. Спички надо, разную мелочь. Кому что.

Открыл он, за прилавком стал. Но вот что странно: не узнали мы сперва своей лавки. Будто шире она стала, просторнее. Раньше, бывало, на полках всякая мелочь валяется, а тут и полки пусты. У дверей, как войти, гора ведер, и тазов, поварешек там всяких, была навалена, сейчас ни тазика, ни ведерка, как корова языком слизнула. Да что же это такое?

Тотай-прощелыга от баб никак отбиться не может.

— Ну, кричит,- все взяли? Чаю нет, чай еще на складе. Давайте, выходите, мне закрывать надо.

И суетится что-то, в глаза никому не смотрит, Переглянулись мы с Оспаном и попросили народ выйти. А когда всех выпроводили, то лавку закрыли и

взяли Тотая в оборот. Тут еще другой Оспан, горластый, подошел, тоже остался с нами.

— Ты чего,- говорим,- людям голову морочишь? Для чего мы мучались в дороге? Чтобы ты товар на складе держал? А ну, открывай. Не бойся, не переработаешь. Все знают, что ты день работаешь, а пять отдыхаешь. Гнать давно уж надо за такую работу.

Парень, глядим, испугался и чуть не в слезы.

— Я-то тут,- говорит,- при чем? Ночью председатель сельпо с Карасаем приходили, никому не велели говорить… Убьют они теперь меня!

— Не бойся. Ничего с тобой не случится. А лучше выкладывай-ка все как есть. Ну?..

— А вы никому не раскажете? Мне за это не попадет?

— Да говори ты! Ничего тебе не будет.

— И выяснилось: ночью Карасай вместе с председателем сельпо подняли продавца с постели, заставили открыть склад.

— У Карасая денег,- рассказывал напуганный Тотай,- полный сундук! Почти все они забрали, даже ведра с тазами, и за все заплатили. Деньги тут, у меня. На складе осталось немного, самая малость: чай в основном. Мануфактуры нету, всю увезли. «А что осталось,- сказал,- потом в лавке продашь». Но наказали, чтобы без распоряжения потребсоюза склада не открывал. И не проболтался, иначе голова у меня с плеч.

Переглядываемся мы все трое и понять ничего не можем.

— Они что, совсем спятили?

Тотай рассказывает:

— Карабет, говорят, сватает за своего Жалила дочь какого-то торговца из Омска.

— Тогда ясно,- сказал горластый Оспан.- Переправит Карабет все товары туда и там продаст втридорога. Вот наплюйте мне в глаза, если только не так!

Шофер Оспан, тот был порассудительней.

— Ну, хорошо,- сказал,- мануфактуру и чай он еще перепродаст. А тазы с ведрами — зачем?

Действительно, странно все, ничего не поймем.

— Сколько он у тебя этих ведер и тазов купил?- спрашиваем у Тотая.

— Все, сколько было. Все забрал. И заплатил, рассчитался до копейки.

Совсем удивительно. Не похоже было на Карасая, чтобы он, транжирил на такие пустяки свои накопленные денежки. Что-то тут не так.