Дом в степи — Сакен Жунусов

— Но ведь указания, чтобы раздавать скот в частное пользование, кажется, не было?- напомнил Алагузов.

Он сидел прямой, побледневший, невыносимо страдая от поражения.

— Так ведь, дорогой товарищ секретарь,- рассмеялся директор, и его хитроватые глазки совсем утонули в щелках,- не указание для нужды, а нужда для указания. Чего мудрить-то?

И вопрос был исчерпан. «Как-то теперь будет у нас с Алагузовым?- думала Райхан в дороге.- Самолюбивый человек!»

— Федор Трофимович,- позвала она,- а ведь я тебя давно предупреждала об Алагузове. Помнишь, мы как- то говорили о наших руководящих товарищах…

Директор возмущенно пожал плечами.

— Не признаю я таких руководителей. Ни мыслей, ни знаний… У него, если толком разбораться, самой элементарной культуры не хватает. И это партийный работник!

— В семье не без урода,- заметила Райхан.

— Рубака лихой. Привык, если что, сплеча… Забывать бы надо о таких методах.

— Привык, а привычка — вторая натура. Знаете, сколько уж лет он на всяких руководящих постах? Ну так вот. А работы он не боится, из кожи лезет. Но все по старинке: привык в те годы, страху набрался. Как теперь ломать себя? А вот Досанов,- обратили внимание?- совсем другой человек. Новое время, новые люди…

— Смотрите, смотрите!- закричал вдруг Жантас, резко сворачивая в сторону и тормозя машину. Директора и Райхан по инерции бросило вперед. Федор, чтобы не удариться, уперся в плечи шофера.

На дороге, съежившись, обхватив руками ноги и уткнувшись лицом в колени, сидели двое. Они не пошевелились, не подняли даже голов. Райхан, Моргун и Жантас выскочили из машины.

Дерягин, едва его тронули, как мешок повалился набок. Он сидел на снегу раздетым, в одном пиджаке, в его пальто были закутаны ноги Халила.

— Снегу,- распорядился Моргун, когда замерзающих втащили в машину.

Складным ножом он быстро разрезал голенища на ногах Халила, сдернул и выбросил безнадежно испорченные сапоги. В побелевших ледяных ногах, казалось, не осталось ни кровинки.

Стиснув зубы Федор стал безжалостно натирать их сухим жестким снегом. Халил завозился и застонал от боли.

Райхан, горстью захватывая колючий снег, оттирала Дерягину щеки и уши. Руки ее так и мелькали. Приходя в сознание, Дерягин морщился и пытался убрать голову, но Райхан, не отпуская, орудовала быстробыстро, как на терке. Скоро из распухшего, треснувшего уха показалась черная кровь. Закраснелись мокрые ободранные снегом щеки. Райхан сдернула с себя пуховую шаль и крепко замотала голову Дерягина. В машине было тесно, не повернуться, Райхан, поправляя седые растрепавшиеся волосы, то и дело ударяла локтем Моргуна.

Медленно, медленно разлепил запавшие глаза Дерягин. Сознание вернулось к нему, но он долго не мог понять, что это за женщина с непослушной седой прядью низко склонилась над ним. Потом, похоже, узнал: в уголке глаза показалась и покатилась по обмороженной щеке бессильная слеза. Он закрыл глаза и отвернулся. «Неужели до сих пор помнит о пощечине?.. Оставляя его в покое, Райхан невесело усмехнулась: рука матери следов не оставляет. А отец, так тот, помнится, любил повторять старинную пословицу: «Жена ударит — на том свете место, если не сгорит, так почернеет, мать ударит — не тронет никакой огонь…»

Вставало солнце, когда показались впереди дома совхозного поселка. Занимался морозный звонкий

день. Дым из труб медленно поднимался в безбрежное ясное небо. На поле по обе стороны дороги орудовали трактора, таская за собой громоздкие треугольники деревянных плугов. Райхан и директор, пригнувшись к окошечкам, наблюдали, как строго, в одном направлении, поперек буранным ветрам, расчерчивалась тракторами степь. Острия тяжелых плугов взрывали, разваливая на стороны, толстый слежавшийся пласт снега, оставляя после себя глубокие траншеи. Люди жили будущим и, не переставая думать о завтрашнем дне, заранее готовились к весне.

ЭПИЛОГ

Прошло десять лет.

Опять была осень, и роща вновь сменила свой зеленый наряд. Поредевшая, открытая всем сквозным ветрам, она начально провожала теплую пору, и желтый ковер у подножья берез теперь каждое утро источал морозный аромат инея. Крепкие затяжные утренники, когда за рощей подолгу пламенеет тихая стылая заря, сбивали птиц в крикливые стаи, и скоро с блеклого осеннего неба донеслось первое прощальное курлыканье. Ночью улетающие косяки проплывали под бледной умирающей луной, и часто трубный крик вожака протяжно отдавался в пустых перелесках. В ту осень не торопилась лишь поздняя промысловая птица: раздобревшие за лето гуси и утки подолгу плавали в ленивой затихшей воде, а вперевалку выбравшись на берег, сонно чистились и заводили под крылышко головку.

Пугливый старый человек, весь день стеснявшийся появляться на улицах города, дождался ночи и, едва взошла луна, вышел на дорогу, посматривая, не покажется ли машина. За его спиной горел, переливался огнями город. Человек был оборван, ветхая одежда казалась ровесницей его годам. Маленькая, с

чужой головы шапка едва держалась на нем, а коротенькие болтающиеся уши неожиданно придавали угрюмому старику какой-то игривый, щенячий вид.

Завидев огни, старик поднял руку, и машина, вильнув к обочине, остановилась.

— В «Красное знамя»,- хрипло проговорил старик, наклоняясь к окошечку новенькой «Волги».

— Садись.

Бросив грязную торбу под ноги, старик уселся рядом с шофером. Серебристый олень на радиаторе «Волги», выбросив ноги, вновь понесся в темноту.

На заднем сиденье кто-то переговаривался, и старик, нелюдимо прятавшийся весь день, подумал, что лучше было подождать на дороге грузовую машину с пустым, без попутчиков кузовом. Сзади ехало двое: женщина, если судить по голосу, и молодой мужчина. Тихий разговор почти не долетал до ушей старика, но из того, что он расслышал, можно было понять, что женщина уже не молода и работает в обкоме партии, а мужчина приехал из Алма-Аты, и ему не терпится попасть в места, из которых он когда-то уехал на учебу. Мужчина несколько раз помянул о книге, которую написал или только собирается писать о родных краях.

— Сколько же я не был тут, Райхан-апа?.. Все, все стало другое! Просто не узнать!

— Что ты, Жантас!- устало проговорила женщина.- Тут неделю не побываешь, и то, глядишь, многое изменилось. А за эти годы… Мне, если признаться, так жалко было уезжать! И до сих пор — где бы ни была, что бы ни делала, а тянет…

Увлеченно разговаривая, они совсем не обратили внимания; что ночной пассажир впереди вдруг вздрогнул и съежился, сжался, боясь обернуться.

— Из стариков кто-нибудь на месте?- расспрашивал Жантас.- Моргун сейчас где?

— Федор Трофимович давно в Целинограде. На большой работе… А Халила помнишь? Главный инже-

нер сейчас. Хороший парень вырос. Учился в сельхозинституте, сейчас женился, дети. Директором будет, нисколько не сомневаюсь… Ну, кто еще? Оспана, шофера, помнишь? Самый знаменитый шофер у нас. Депутат, Герой Труда.

— Так он больше и не женился?

— Почему? Женился. И знаешь на ком? На Акбопе.

— Ты смотри!- удивлялся переменам Жантас.

— Жалко,- продолжала Райхан,- что Акбопе в свое время учиться не пришлось. Но мы направили ее в школу механизации, сейчас она диспетчер автобазы. А в автобазе,- шутка сказать! — двести с чем-то машин.

— А эта… Тамара! Рудакова или Рубцова,- не помню уж…

— Рубцова. Тоже в совхозе. Два года поработала секретарем комитета комсомола, а потом в Высшую партийную школу послали. Алагузова-то еще не забыл?

— Второй секретарь, кажется.

— Он потом у нас в совхозе парторгом был. В прошлом году мы проводили его на пенсию. Так Тамара теперь на его месте… Вот тебе о чем писать надо, дорогой. Читала я твои книжки. Все о любви, о цветочках пишете, а настоящая-то жизнь — вот, под боком.

— Да, да, не говорите…- согласился Жантас, покивав головой.- Но Алагузову в совхозе, надо полагать, несладко пришлось. Ведь работничек он, насколько я помню…

— Ну!- оживилась Райхан.- Совсем не тот стал. Что ты!.. У нас с ним однажды интересный спор получился. Мне одно время в производственном управлении пришлось работать, и мы с этим Алагузовым чуть не насмерть сцепились. Вызвала я его как-то и давай отчитывать. «Что же вы,- говорю,- зерно перестали сдавать?»- «Нету,- говорит,- зерна. Одно семенное осталось».- «Сдавайте семенное. Весной на семена у

государства получите». Ка-ак он взвился! «Бюрократы,- кричит,- вам бы только план! А у нас тогда неурожай страшный: летом засуха, а осень подошла — дожди залили. «Обязательства,- говорю,- брали? Брали. Извольте выполнять». Алагузов прямо из себя выходит. «Надо,- говорит,- исходить из обстоятельств, а не из обязательств. А семенное зерно я не дам грабить, хоть голову снимайте!» И к дверям пошел. «Ладно,- говорю я и не выдержала, засмеялась.- Но теперь поняли, каково в совхозной одежке-то быть?» Все он понял, все помнил. О многом мы тогда переговорили. И как за распашкой гектаров гнались, вместо того, чтобы научиться за землей ухаживать. Совсем другой человек стал. Сейчас, хоть и на пенсии, а на покой не уходит. Люди к нему без конца идут, советуются. Уважаемый всеми аксакал… Вот об этом попробуй, написать…

— О ком-то я еще хотел спросить… Да, Дерягин. Помните такого? Здоровый такой парень…

— Ну как же!- рассмеялась Райхан.- Хорошо помню, не забыла. Он, кстати, женат на Тамаре…

— На Та-ма-ре?!- изумился Жантас.-Но она же видеть его не могла!

— Мало ли что бывает,- снова засмеялась Райхан.- Сейчас ты его не узнаешь. Двое детей. Завгаром работает. И в рот капли не берет.

— Вот это да-а!.. Вот это номера!- никак не мог успокоиться Жантас.- Что только делается на свете!.. А про этого… ничего не слышно? Помните, старик, на отшибе-то от всех жил. Карабет или как его там…

— Об этом ничего не слышно. Да никто и не интересуется. Кому до него дело? Ни Халилу, я думаю, он не нужен, ни Акбопе. Ну, а уж о Дике и говорить нечего.

— Да, да, вот еще — Дика! С этим что?

— Ничего. Прекрасно живет и работает. Самый у нас знаменитый строитель. Хорошую женщину нашел — повара. Четверо детей у них…

— Ну, дела. Ну, дела-а…

Жантасу хотелось расспросить и о житье-бытье своей попутчицы, но он подумал и промолчал: вся жизнь Райхан проходила на людях и, как можно было догадаться, никаких перемен за это время не произошло. По-прежнему немолодая одинокая женщина грелась у чужого огня: всеми силами устраивая счастье другим, Райхан не имела времени подумать о собственном. Никто не встречал ее из тяжелой поездки, ничье заботливое слово не провожало в дальний путь и никогда уж не зазвенит ребячий гомон в ее пустом холодном доме. Чужие радости и печали заполнили всю ее жизнь без остатка.

Усталость и тишина, тепло запертой со всех сторон машины сморили пассажиров. Давно утихли голоса, и теперь слышалось ровное покойное дыхание. Лишь вскинувшийся на радиаторе серебристый олень по- прежнему рьяно летел над дороги. Ну уж обозначился край неба над чернотой земли, и свет машины, раздвигавший темноту, становился рассеянным. Светало…

— Что же я наделал!- тихо выругался вдруг шофер.- Вам ведь в «Красное знамя» надо? Проехали малость…

И он начал осаживать машину, сбавляя бег. Но на изможденном, с большим уродливым пятном лице старика не отразилось никакого беспокойства.

— Не надо, в «Каинды» поеду.

Шофер заинтересованно глянул на него, не переставляя удивляться столь необыкновенной примете на лице пасажира.

— Что, папаша, видно, давно не были в этих местах? «Каинды» уж забыли люди…

— А что с ним?- насторожился старик.

— Другое название давно. Когда-то был «Каинды». Теперь «Сулу-Мурт».

Притомившись в долгой, навевающей сон дороге, шофер был рад случаю поговорить. Ночной пассажир

несколько раз украдкой оглянулся назад, боясь, как бы разговор не разбудил попутчиков.

— Тут теперь все переиначили,- охотно рассказывал шофер.- Был «Каинды», стал «Сулу-Мурт». Был «Жана Талап»,- может, слыхали, колхозишко такой завалящий? Теперь — «Кургерей».

— Это ведь отделение было в совхозе?- стараясь говорить потише, напомнил старик.

— Куда там! Теперь отдельный совхоз. Назвали «Кургерей». Тоже не приходилось слышать?

— Да, бывало…- уклончиво ответил ночной пассажир и надолго умолк, нетерпеливо поглядывая в окошко.

На восходе потянулись знакомые края, и старик, не слушая больше болтовни шофера, провожал глазами каждый холм, каждую балку. Здесь все было знакомо с детства, и в то же время так переменилось, что если бы не цепкая стариковская память, родных мест было бы не узнать. Вон виднеется зимовка Есдаулета, а за ней должен открыться луг «Салим-трава», там когда-то были коровники. Но нет, не осталось и следа от коровников, всюду одно и то же: хлеба, хлеба, хлеба. Карасай узнал и место, где росла могучая береза. Сейчас там, как конские гривы под ветром, склонилась целая рощица. Без него уж насадили. Новая, до неузнаваемости изменившаяся открывалась его глазам земля.

— Ну вот и добрались,- сказал шофер, когда машина легко взбежала на пригорок.- Вон он, «Сулу-Мурт».

И остро защемило сердце у старика, где-то в глубине души таил он надежду, что уж отцовское родное место встретит его по-старому. Но перемены коснулись и малжановского края. Разрослась старинная роща, достигая окраины поселка, а сам совхозный городок протянулся от сгоревшего когда-то аула Балта до каменной гряды «Кыземшек». Карасай смотрел и не мог найти холма, где похоронен Жалил. Дома, улицы, переулки. Чужое все здесь стало, не свое…

Карасай попросил остановиться и вышел из машины. В поселок он вошел пешком, с тощей торбой за плечами. Ему попадались люди, торопливо шагающие на работу, и никто не остановил его, никто не узнал. Лишь в котловане, залитом водой, сытые откормленные гуси трубно загоготали ему навстречу, неистово замахав крылами.

Вдоль длинной и прямой, как полет пули, улицы Карасай миновал поселок и вышел к роще. Он пришел на свое место, где под старинным, помнившим еще самого Малжана деревом много лет дымил очаг в одиноком доме. Ничего не осталось, кроме нестареющего дерева. Поселку становилось тесно, и новенькие домики под белыми шиферными крышами выплескивались все дальше, обживая свободные места. Карасай представил, как рушился под тяжким безжалостным ножом бульдозера его любовно слепленный дом и закрыл глаза, потер рукою сердце. Как щепку, одинокую, выполосканную во многих водах и потерявшую сок и запах, выбросило его на обжитое другими место.

Тем временем Райхан, не давая гостю оглядеться, повела его на самое приметное место, откуда хорошо открылись окрестности: на двуглавую вершинку «Кыземшек». Утро уже набрало сил, и Райхан, щурясь от солнца, с удовольствием повернулась к холодящему ветерку, чувствуя, как проходит сон и усталость.

— В конторе тебе только расскажут, а я хочу показать. Вон посмотри,- протянула она руку,- видишь, два этажа? Школа. А за ней, зеленое,- стадион. Свои футболисты… Там детский сад, больница. Ну, а это, сам, наверное, догадаешься, железобетонный завод. Рядом кирпичный… Я всегда, как приезжаю, сначала сюда забираюсь. Постою, полюбуюсь, уж потом в контору.

— А там? — Чуть в стороне, на гряде, соединяющей вершинки, Жантас разглядел две могильных оградки.

— Подойдем…- тихо сказала Райхан.

Ветер, напоенный сырыми запахами осенней блекнущей степи, обдувал высокие крепкие стены надмогильников. «Григорий Матвеевич Федоров (Кургерей)…». «Султан Омаров (Сулу-Мурт)». Надписи поблекли, выгорели на солнце, но были видны хорошо.

Пришедшие долго стояли в печали и молчании. Как близнецы, возвышались два одинаковых мазара, одно и то же небо обнимало мир, и земля, вечная, неумирающая, щедрая ко всем, лежала по обе стороны невысокой могильной гряды, давшей последний приют навсегда соединившимся друзьям.

ПОВЕСТЬ

ПРОЗРЕНИЕ

— Ах вот ты где, засоня! А ну, вставай!- услышал я над собой голос Аплаша, но никак не мог раскрыть глаза. Я сразу вспомнил, что уснул здесь, на поляне, среди нескошенной травы, когда солнце начало припекать. Вот и сейчас отчетливо слышу, как колышутся травы, как журчит рядом речушка-ручеек, как распевают на разные голоса пичуги.

Тру глаза, а лицо, чувствую, будто не мое: ужасно распухшее. Даже сердце похолодело. Правая бровь — сплошная шишка. Дотронулся чуть — нестерпимая боль вонзилась в глаз и отдалась в затылке. Даже вскрикнул от неожиданности.

Поднялся, сел, кое-как раскрыл слипшиеся веки и увидел своих ребят-косарей, окруживших меня. Стоят, хохочут, пальцами тычут в мою сторону:

— Эй, дезертир! Где твой черный вол?

— А зачем ему вол! Он и грабли припрятал, чтоб тайком поспать.

— Поспал!

— Распух весь! Не узнать теперь нашего Болтая!- звенели насмешливые голоса.

Я не выдержал наконец, вскочил на ноги и зло уставился на ребят. Они, как ужаленные, отпрянули от меня. «Неужели такой страшный?»- подумалось мне. Но тут из травы, прямо из-под моих ног, взметнулась целая туча комаров и слепней!

Ах, вот в чем секрет: не меня — слепней испугались мальчишки! Теперь все ясно с моим глазом. Пока я спал, меня искусали комары, а один из слепней ужалил в верхнее веко. «Вот это спал,- удивился я,- даже слепень не разбудил!»

А друзья, не умолкая, смеялись надо мной, раздували щеки и прищуривали глаза, чтобы дать понять, какой я распухший и смешной.

— Ну хватит вам!- заступился наконец за меня Аплаш.- Устал он — ночь не спал.

— Мы тоже не спали!- не унимались мальчишки.- Хитрить не будет! Так ему и надо! Ишь какой умник выискался!- и побежали к походному полевому стану — старой юрте, которую всегда вывозили на сенокос.