Дом в степи — Сакен Жунусов

Поздоровался я, он молчит, будто и не слышал. Потом бросил, как от себя оторвал:

— По какому делу?

Сиплый такой голос, трудный, откуда-то изнутри.

— Дочка,- объясняю,- у меня здесь. Передачу привес. А не берут.

— Звать?

— Райхан. Райхан Султанова…

И вдруг он рассмеялся: зашипел, запыхтел, будто задыхается — пых, пых…

— Чего ты болтаешь? Твоя-то фамилия как?

— Федоров.

— Так какая же она тебе дочь?

Стал я объяснять, что и к чему, о Сулу-Мурте говорю, о нашей дружбе… Не дослушал он.

— Ну хватит. С дружбой тебя твоей…

— Товарищ начальник,- говорю,- не виновата она ни в чем. Зачем зря человека…

— А вот уж это не твоего ума дело! Не ты будешь проверять. Ступай, и чтоб я больше тени твоей здесь не видел. Понял? А коли хочешь быть отцом врага народа, так тюрьма у нас большая, места хватит.

У меня в ушах зазвенело: «Враг народа…» А Бахалов позвонил в колокольчик, вошли два милиционера. Вывели меня, и дальше я уж ничего не помню. Будто оглушил меня голос начальника и его тихий звоночек — все отбил.

В приемной, там, куда я вышел, в глаза мне бросился знакомый — Карабет. Обрадовался я ему, так и поднесло меня. Кинулся, за плечи его обхватил.

— Карасай-ау, поговори же с зятем… Что будет теперь с Райхан?

И в глаза ему заглядываю, последнюю надежду ловлю. Засмеялся Карабет, отодвинул меня.

— А что,- говорит,- будет? Известно что. Угонят туда, где на собаках ездят.

И так, с усмешечкой пошел себе, скрылся по своим делам.

Если бы знать мне тогда, что как раз Карабет-то и заварил все дело, что именно он оклеветал мою Райхан! Убил бы я его, разбил его паршивую башку. Не жить бы ему больше…

И только ушел Карабет, поглядел я туда и сюда, пусто везде, темно и холодно, и что-то помутилось у меня в глазах, голова закружилась, потолок куда-то вбок поехал. Свалился я…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Удивительная стояла в том году осень! По-летнему занимался над тихой росистой степью ясный безоблачный день, и влажный ветерок, небегая с восхода, качал налитые тяжкие колосья, волнуя на всем раздолье янтарное созревшее море. Показывалось скоро солнце и поднималось на длину аркана, и тогда пропадала роса, скатываясь с жестких усиков пшеницы, колосья распрямлялись и, заиграв на теплом ветру, пересыпали по спелому полю сухой неумирающий звон. И беспокойные волны прокатывались целый день по золотистому с каленым медным отблеском разливу, прокатывались и замирали у далекой еле видимой черты.

С самого начала уборки не выпадало ни капли дождя, и люди радовались этому, как великой удаче.

Халил жил в красном тесном вагончике на полевом стане четвертой бригады. В вагончик он приходил лишь ночевать, потому что рабочий день шоферов целиком зависел от комбайнов. Умолкли машины в поле, отступая перед выпавшей росой, получали передышку шоферы. Все остальное время они не вылезают из кабинок, стараясь поспеть от комбайнов на ток.

День проходил в постоянном стремлении успеть, не опоздать, не дать остановиться уборке. Стоило задержаться машинам, бункера наполнялись зерном, и комбайны, словно в море корабли, замирали без движения, ожидая помощи. Как ни старался Халил, а все же часто, торопясь обратно в поле, он издали видел на мостике Тамару, томящуюся от безделья и демонстративно, в укор ему, лузгающую семечки.

После досадной задержки на току Халил озлился и шибко погнал пустую машину прямиком по жнивью. Выбираясь на большак, он увидел человека, бегущего к машине со стороны заката. Человек кричал и отчаянно махал руками. Садилось солнце, длинная уродливая тень человека вересекала дорогу и уходила далеко в степь. Когда тень упала на машину, Халил остановился.

В подбегающем человеке он узнал Дику. Запаренный, то и дело утирая свое большое плоское лицо платком, Дика вскочил на подножку и, просунувшись в кабину, обнял Халила. Он был счастлив, возбужден, и Халилу, давно не видевшему его, было странно видеть своего прежнего товарища в новеньком с иголочки костюме. Видимо, что-то случилось у Дики, раз он так преобразился. Но на долгий разговор не было времени.

— Садись в машину, поехали. По дороге поговорим.

Оказывается, Дика целый день ищет и не может его найти.

— Все бригады объехал!

— А что случилось?

— Ой, Халил-жан, не спрашивай. Даже не верится… Квартиру мне дали!

— Что ты говоришь!

— Двухкомнатную! Только дом отстроили… И бригадир и все наши прямо насели на Моргуна. «Надо дать — и только». Дали…

Халил внимательно посмотрел на него.

— Странно: одинокому и двухкомнатную квартиру… Уж не собираешься ли жениться?

Дика смутился.

— Да говори, говори. Что, девушка есть?

— М-м… не знаю даже… Я для Акбопе больше старался.

— Для Акбопе?!- удивился Халил.

— А что? Ей же трудно с ребятишками. Я бригадиру так и сказал: родственница, работает в совхозе, а живет с детьми в обжещитии. Мы и Моргуну сказали и в рабочкоме…

— Ну что же, замечательно получилось… А дальше как решил?

Халил наблюдал за ним и не верил глазам: так изменился Дика. Просто не узнать стало парня! И по- русски начинает бойко говорить, и сам стал какой-то иной… Или это он дома привык его видеть забитым и бессловесным?

— Во, смотри!- счастливый Дика достал из кармана и повертел перед глазами Халила маленький блестящий ключик.- Сегодня как раз обмывать хотели. Приходи, Акбопе велела обязательно тебя найти. Она ходила к тебе, белье собрала. «Постираю,- говорит,- пусть придет переоденется…»

Сам Дика был чистенький, наглаженный, ухоженный на загляденье, и Халил только сейчас обратил на себя внимание: не мыт, не чесан, рубашка чуть не трескается от грязи. Некогда все…

Вечером, когда умолкли комбайны, Халил уговорил Тамару поехать вместе с ним.

Сначала она отказывалась, но он настоял, и девушка согласилась.

В путь они отправились веселые, с легкой душой, но чем ближе сверкали впереди совхозные огоньки, тем замкнутей становился Халил, пропадала разговорчивость, он с волнением думал о том, что вот еще немного — и они увидятся с Акбопе. Предстоящее свидание вызывало беспокойство, ему было неловко, словно он в чем-то виноват перед снохой. Впрочем, прежние их дружеские отношения пропали давно,- с

тех пор, как их насильно свел отец, но за то время, что они не виделись, Халил забыл обо всем, успел забыть. В конце концов он успокоил себя тем, что Акбопе приходится ему родней, женой старшего брата, и в том, что он едет проведать ее и племянников, нет ничего странного. Тем более, что у них сегодня радость, его приезд будет как раз кстати… И он вновь взял себя в руки, быстрей погнал машину, беспечно, как будто ни о чем не думал, заговорил с Тамарой.

В доме, когда они появились, было полно народу, и приехавших почти не заметили. Выбирая себе место и приглашая Тамару, Халил незаметно осматривался. Здесь присутствовала вся бригада строителей, возвышался богатырь Оспан, скромненько сидел завгар Морозов. Это люди знакомые. Потом Халил увидел незнакомого парня, совсем чужого, и неожиданно ревность уколола его в сердце. С какой стати Акбопе пригласила и этого молодца? Несколько раз он, забыв о Тамаре, украдкой останавливал свой взгляд на лице парня, и чем дальше, тем больше незнакомец не нравился ему.

Вбежала Акбопе, увидела Халила и с такой радостью бросилась к нему на шею, что все его недовольство как рукой сняло. Он смотрел на нее и не узнавал. Она похорошела, поправилась, налилась здоровьем. Что- то незнакомое появилось в ней, и он будто заново узнавал ее. Когда она прижалась к нему и поцеловала, он почувствовал ее груди, ощутил на щеке дыхание и вспомнил совсем еще недавнюю жизнь под одной крышей. Позднее раскаяние коснулось его. Где были его глаза? Куда он смотрел? Что думал раньше?.. То же самое испытывала и Акбопе. Она тоже нашла Халила изменившимся неузнаваемо: он повзрослел, возмужал и, признаться, похорошел. Акбопе так и светилась радостью, пока не увидела Тамару. Светленькая, с рассыпанным по плечам волосами девушка не понравилась ей; в черных глазах молодой женщины, будто

короткая молния в тучах, блеснул и погас недобрый огонек. Но она не хотела выдавать себя перед гостями, перед Халилом, она обняла и тоже поцеловала Тамару. Девушка, ничего пока не понимая и лишь смутно догадываясь, вспыхнула огнем.

В комнате было шумно, молодежь вскочила на ноги и наперебой приглашала Тамару проходить, не стесняться, садиться за стол. Она тут знала почти всех.

Получилось так, что места Халила с Тамарой оказались рядом с незнакомым парнем, и тот, считая их родственниками Акбопе, принялся занимать разговором. Халил вспомнил наконец, где он видел его,- на току, куда возил зерно. Ревность вновь дала себя знать, и он, отвернувшись от соседа, принялся рассматривать обстановку в комнате. В углу стояло высокое зеркало, не новое, бедноватое, но еще добротное, без него комната казалась бы пустой. Был здесь небольшой шкаф для одежды, и бросилась в глаза новенькая кровать, никелированная, с горой подушек и одеял. Стол, за которым они сидели, был современный, раздвижный, хорошо полированный, необходимая нынче в доме вещь, и Халил вспомнил отцовский дом с пыльными коврами, сундуками и набитыми всяким барахлом старыми чемоданами. Здесь было чище, светлей, легче дышалось. «Но когда они успели набрать столько добра?- подумал он.- Неужели все Дика?»

Задумавшись, Халил не заметил, что бригадир строителей, поднявшись за столом, требует тишипы и внимания. Шум стих, все приготовились слушать.

Голос бригадира, тонкий, отчетливый, его манера говорить, будто отрубая каждое слово, невольно приковывали внимание. Он говорил о Дике.

— Не знаю почему, не знаю кто дал ему такое имя, Дика… Как я понял, оно произошло от слова «дикий». Не спорю, тут что-то есть: Дика наш вообще весь от этой привольной родной степи. В самом деле, посмотрите сами: открытый характер, золотая россыпь

щедрой души, простота степного озера, чистого сердца… что я еще не назвал? Все?.. Так вот, друзья, я и предлагаю: выпьем за нашего Дику, сына своей степи, которая… которая… Хотя чего там! Пьем! Все пьем!

— Ура!- закричали за столом.

— Хай вично живэ!..

Позднее Халил узнал, что строители, закончив этот дом, решили отдать его тому, кто первым женится, и не только отдать, а еще и собрать в бригаде денег для обзаведения хозяйством. Так появилась в доме мебель, купленная на днях, в канун новоселья, в Омске.

Пока шло веселье, Дика несколько раз порывался подсесть к Халилу, и наконец улучил момент, когда он остался один.

— Халил-жан,- стеснительно, будто извиняясь, заговорил он,- мы уже обговорили с Акбопе. Мать у тебя болеет, за тобой даже постирать некому. Может, пока мать не поправится, ты переедешь к нам? Не стесняйся, места хватит. Смотри, чего нам еще надо?

— Мать может обидеться, что я ее бросаю,- сказал Халил.- Но я с ней поговорю.

После того случая, когда он увидел отца с квартиранткой, Халил старался как можно реже бывать дома. Он вообще ушел бы оттуда насовсем, если бы было куда. Предложение Дики пришлось кстати, и он обещал, поговорив с матерью, забрать постель и переехать.

— Конечно! Мешать ты тут никому не будешь… У нас вообще еще несколько домов скоро сдаются. Может, свободнее заживем. Дело-то лишь разворачивается… А тебя,- словно по секрету сказал Дика на ухо,- тебя тоже все хвалят. Говорят, после Оспана лучший шофер.

— Да ну, скажешь тоже. Куда мне до Оспана? Да и другие… Дерягина, например, куда денешь?

— Дерягина? Это тот самый, который был с тобой? Говорят, он пьет много.

— Пьет дай бог. Но шофер не хуже Оспана…

И под галдеж подвыпившей компании, придвинувшись близко к Дике, пьяненький Халил неожиданно разговорился и весь вечер рассказывал о своем бывшем шефе, хваля его одержимость в работе, знание машины, даже способность пить и быть все время на ногах…

Той же ночью Дерягин сидел в доме Карасая, и квартирантка, встречая позднего гостя, выставила на стол хмельную домашнюю бражку.

Машину, доверху груженную зерном, Дерягин загнал в широкие ворота сарая, подал к широкому колодцу ямы, зацементированной и высушенной. Оставалось лишь откинуть задний борт, и отборная литая пшеница с сухим шелестом устремится вниз.

— Ну, по последнему, да за дело,- подгоняет шофера Карасай.- И не забывай, почаще теперь заезжай. День ли, ночь,- не стесняйся. Свои люди…

— А чего стесняться?- сказала Япишкина, с улыбкой посматривая на хмурого гостя.- Долго ли такому молодцу пропить машину зерна? Три дня — и нету… Хочешь, не хочешь, а завернет.

Дерягин поднял на нее недобрые глаза. Смысл намека трудно доходил до пьяного сознания.

— Значит, поэтому ты мне и пиво подаешь? А?..- и вдруг смахнул со стола налитый стакан.- Да провалитесь вы вместе с вашим…

— Да ты что, ты что?- набросился на него Карасай, снова усаживая и поднимая с пола стакан.- Она ж не о том… Какой ты! Разве кто тебя заставляет? Можно — завези. А заезжать в любое время заезжай. Только рады…

Внезапно все, кто были в комнате, насторожились: в сенях послышались быстрые шаги. Испуг отразился на лице Япишкиной: ведь закрыто же было!.. Распахнулась дверь, и вошел Халил. Он не ожидал встретить такое сборище и в недоумении остановился на пороге. Взгляд его медленно переходил с одного на другого. Мужчины потупились, а Япишкина, вскочив, засуетилась:

— О, Халильчек пришел. Проходи, проходи, садись.

— Твоя машина?- спросил Халил, кивая на сарай.

— Допустим…- процедил Дерягин.

— Сейчас же убирайся!.. То-то я смотрю, и яму уже приготовили. Жулье!

— Но, но, осторожней!- Дерягин угрожающе поднялся из-за стола.- Выбирай выражения…

Не двигаясь с места, Халил холодно осмотрел подходившего верзилу.

— Пугаешь?- Учти, что того теперь не повторится. Если ты сейчас же отсюда не уберешься, будешь объясняться с самим Моргуном. Так что проваливай- ка лучше,- и, ни на кого больше не взглянув, отправился в свою комнату. Слышно было, как он зажег там свет.

Обескураженный Дерягин, напряженно моргая, пробормотал:

— Уйду, уйду. Тебя не спрошу…

— Не бойся,- шепотом подбодрил его Караеай, поглядывая на дверь в комнату сына.- Чего испугался? Ссыпай, я все улажу.

Завернув подушки в матрац, Халил завязывал веревку, когда в комнату вошел отец.

— Что ты за человек?- накинулся он на сына.- Я-то думал, помощник растет, кормилец на старости лет, а он последнее из дома тащит.

— Это ты о краденом зерне?- уминая коленом постель, спросил Халил.

— Какое краденое? А хоть и краденое? Какое тебе дело? Что, ты его воровал? Для кого я запасаю,- для себя? Кто его жрать будет?

— Только не я. Хватит. Жрите вы его одни со своей Япишкиной.

Имя квартирантки сорвалось с языка совершенно неожиданно, и Халил покраснел. Но отец не смутился, не рассердился.

— Это не твое дело. Понял? И не болтай.

С минуту, не меньше, они стояли друг против друга, не произнося ни слова. О чем было говорить? Халил,

исподлобья смотрел в замкнутое отчужденное лицо отца. Громадная тень Карасая закрывала всю стену. Халил поднял тюк с постелью и, задев по дороге отца, вышел.

Машины Дерягина не было, сарай с распахнутыми воротами стоял пустой. Халил сбежал с крылечка. Дика, увидев его с вещами, выскочил из кабины, помог уложить тюк с постелью.

Пустым, чужим показался на этот раз Халилу отцовский дом. Шурша сапогами по мокрой от росы траве, последний раз прошел он по двору. В темноте в углу двора он разглядел старую рассохшуюся арбу, лежала она тут с незапамятных времен. Возле арбы, жмуря бессонные глаза, лежали грузные сытые коровы с телятами. Нашарив веревку, Халил отвязал от арбы породистую пеструю корову, поднял на ноги.

— Держи,- сказал он Дике, передавая ему веревку.

— Куда вы?- зычно крикнул Карасай, выскочив на крыльцо.

Он подбежал к Дике и с ходу ударил его в грудь. Но не тот уж был Дика, что прежде. Не шелохнувшись, не посмотрев даже на прежнего грозного хозяина, парень шел и уводил с собой корову.

— Это Жалила корова,- сказал Халил.- Для его детей.

Он звонко хлопнул ладонью по гладкой высокой холке, корова, шумно вздохнув, качнула рогами, пошла быстрей.

— Да вы что?- испугался Карасай, забегая вперед и хватаясь за рога.- Не дам!

Но мощная медлительная корова, словно сделав окончательный выбор, нетерпеливо мотнула тяжелой головой, Карасай, не удержавшись, полетел на землю.

— Пошли, пошли,- не останавливаясь, сказал Халил.