Дом в степи — Сакен Жунусов

Играйте, играйте, жеребята мои. Я скоро вернусь.

Слезы навернулись ей на глаза, и старушка поднялась, чтоб ребятишки ничего не заметили.

Провожая жену глазами, Карасай долго стоял и о чем- то мучительно соображал. Внимание его привлек коржун в руках Жамиш. Вдруг что-то толкнуло его в сердце, он сорвался с места и побежал во двор. Дома он бросился к сундуку, раскрыл его и нырнул на самое дно, разрывая уложенные хорьковые, енотовые и лисьи шубы. Глаза защипало от едкого крепкого запаха нафталина, но старик не успокоился до тех пор, пока не добрался до заветного сундучка, окованного желтой медью. Сундук оказался не тронутым, и Карасай перевел дух, унимая колотящееся сердце.

Он посидел, успокоился, но сознание опасности уж не отпускало его. Мысли старика метались, глаза, прикрытые темными набрякшими веками, перебегали из угла в угол. Он прижал к груди кубышку и осторожным шагом направился из дома. В сарае, темном и пустом, он прошел в дальний угол и взял лопату. Там, куда падал крохотный луч света через дыру в крыше, Карасай стал копать. Земля был мягкой, влажной и хорошо поддавалась, но старик торопился и скоро вспотел. Он сбросил рубаху. Сильно пахло сырой, тронутой прелью землей, давно не знавшей солнца. Вырыв яму, он, прежде чем похоронить сундучок не удержался и открыл его. Вид тугих, плотно сложенных одна к другой пачек смягчил его взгляд. Сердце забилось ровнее, и Карасай тихо крепко закрыл сундучок. Новый

плотный мешок был припасен заранее, старик бережно завернул кубышку и осторожно, словно больного малого ребенка с неокрепшей шейкой поднял на руки…

Квартирантка, давно уже наблюдавшая из коровника за хозяином, увидела, что старик, тряся дряблым отвислым животом, принялся утаптывать заваленную яму, усмехнулась и неслышно проскользнула к себе домой. Когда Карасай, заправляя рубаху, показался из сарая, она выглянула, встретилась с ним глазами и стыдливо, словно молоденькая невестка, потупилась. Старик крякнул и несмело направился к пристройке. Женщина пропустила его в дверь и, едва он вошел, порывисто обвила полной, едва тронутой загаром рукой его морщинистую, будто выдубленную, шею…

Жамиш дождалась попутной машины и забравшись в кузов, не выдержала — оглянулась. За густой завесой пыли сиротливо удалялся одинокий, казавшийся всеми покинутым дом. Старушка вздохнула и закрыла глаза. Там, за спиной, за зеленеющей в степи рощей, оставалась вся ее жизнь: заботы, радости и многие печали. Тридцать лет она делила с мужем добровольное одиночество в этом заброшенном доме. «Теперь не нужна стала,- горько думала Жамиш.- Ах, поздно, поздно что-либо уже менять…»

Запоздалое раскаяние, боль о напрасно пролетевших годах и утраченных навсегда силах помогли ей не заметить долгой и неуютной дороги до районного центра. Она ехала, почти не глядя по сторонам, и в голове ее вились нескончаемые мысли о том, что было и чего уж никогда не вернуть…

Пятая песнь старого Кургерея

— …Году в тридцать первом наш аул, прежде разбросанный, съехался наконец в одно место. Тогда мы решили организовать у нас колхоз и дали ему хорошее название: «Жана Талап». Это как раз тот самый колхоз, который дожил до наших дней.

Но легко сказать — решили организовать. Народ-то испокон веку привык жить в одиночку. Свое, мое — все это уж в кровь въелось. И вот тогда большую работу провели Райхан и шофер Оспан. Они съездили в район, поговорили там, разузнали все толком, а когда вернулись, собрали всех, кого только можно. Даже старухи пришли на то собрание, даже молодые женщины. Времена-то совсем другие настали…

Специально на собрание приехал человек из района. Он долго объяснял, что колхозы теперь организуются повсюду и что, в этом-то как раз и заключается большая победа партии на нынешнем этапе. Много говорил человек из района, и многое из его речи чем дальше, тем больше становилось непонятным. Сначала люди толкали друг друга и шепотом спрашивали — о чем это он?- потом умолкли и стали ждать конца. Не может же быть, чтобы в таком важном деле все так непонятным и осталось!

Едва он кончил, народ загомонил, зашумел, задвигался.

— Колхоз… Это что за слово-то?

— Имя чье-то, наверное…

— Какого-нибудь большевика, видать.

Шум поднялся такой,- голоса не услышишь.

Человек из района начал по столу стучать.

— Уважаемые!- Здесь собрание, а не сватовство. Порядок нужен. Кому что непонятно? Аксакал, что у вас?

Старый Жусуп, ему уж девяносто лет стукнуло, поднялся, опираясь на палку.

— Дитя мое, тут в общем-то вроде бы все понятно. В самом деле, надо нам объединиться и работать вместе. Недаром говорят: «Если шестеро врозь живут, так даже удила потеряют, а хоть четверо, да вместе, так и с неба достанут». Давно пора. Но ведь опять же… «Чем знать тысячу в лицо, лучше узнать по имени одного». Кто этот колхоз такой? Скажи ты нам, растолкуй.

— A-а, понятно. Садитесь, аксакал. Сейчас расскажу. Колхоз — это русское слово. И совсем не имя чье-то. Это значит «коллективное хозяйство». A еще дальше оно будет называться «артельное хозяйство»… Я правильно говорю?- спросил он у Райхан, сидевшей рядом.

— Жусуп-ата,- пояснила Райхан,- колхоз — это два слова: коллектив и хозяйство. Вот сейчас вы здесь слышали, что весь ваш скот будет собран в одно место. Да, это так. И тогда скот уже не будет ни вашим, ни моим. Он станет общим. Мы все им будем пользоваться. Вот что значит колхоз.

— Постойте, постойте,- поднялся кто-то в самой середке.- A если мне захочется прирезать две головы? A другому вдруг десять? Скандал же поднимется!

— Да, да,- поддержали его.- Как тогда?

И зашумели опять, загалдели:

— Путанное все-таки дело!

— Да и не с руки казаху. Ну кто, скажи, будет ходить за этим скотом?

— Трудно, трудно

В общем проспорили мы почти всю ночь, пока не добрались до сути. И тут опять хорошо показала себя наша Райхан.

— Вот выспрашиваете, кто будет ходить за общественным скотом… Так в этом же основа коллективного хозяйства! Человек, которому придется пасти скот, будет получать плату от колхоза, то есть за каждый день работы ему будут выдавать зерно, масло, молоко. Кто больше станет работать, тот больше и получит. Конечно, тому, кто будет валяться на боку, получать нечего. Дармоедов колхоз кормить не будет. Великий Ленин так и сказал: «Кто не работает, тот не ест». Значит, хочешь хорошо жить,- работай. A чем больше мы все станем работать, тем лучше заживем…

Той ночью мы и решили организовать одно хозяйство. Райхан просто молодцом была,- никогда я не думал, что ее слова так захватят народ. Диву давались наши люди, слушая ее!

— Вот женщина,- говорили,- не за всякого и мужика отдашь!

— В отца вся.

— Ах, жаль, не дождался Султан!

— Если б мужиком была, большим бы начальником стала!

— Так ее еще с детства видно было…

Меня эти слова будто гладили по сердцу. Смотрел я и не мог налюбоваться своей Райхан.

Ночь шла к концу, когда снова поднялся, опираясь на палку, наш самый седой и почтенный аксакал — Жусуп. Притихли все.

— Братья… Люди…- он повел головой, оглядываясь вокруг.- Я уже в могиле одной ногой. Много видел я в жизни и хорошего, и плохого. Всего пришлось повидать. Но жил-то сами знаете как — что бог даст, тем и доволен. Какая уж там жизнь! И вот теперь я вижу — проклятая эта жизнь уходит вместе с нами, стариками. Заберем мы с собой в могилу и бедность и болезни. Пусть остается вам одно только хорошее. И вот теперь, если вы объединитесь в одно хозяйство, сами увидите, насколько крепче станете на ноги. Говорят же: «Если все по разу плюнут — будет озеро»… И вот вам мой совет — объединяйтесь. Успехов вам и счастья. Иллехи аминь!

И Жусуп, погладив обеими руками бороду, благословил собрание.

— А что,- тотчас раздались голоса,- и объединимся!

— Руки две, а работа одна.

— Да что там рассуждать? Правильно все!

А когда шум стал утихать, поднялся молчавший до сих пор старый Боташ.

— Спросить можно?

Человек из района милостиво кивнул:

— Конечно, спрашивайте.

— А отказаться вступить в колхоз можно?

Вот тебе на! Ну и Боташ!

— Что вы, аксакал!- сказал представитель из района,- Все за объединение, а вы… Разве один человек пойдет против всех?

Боташ, однако, уперся, стоит как бычок, и то снимет с головы драный свой малахай, то снова натянет. Бормочет еле слышно:

— Года вышли… Стыдно будет, если не стану поспевать за всеми. А новой власти я благодарен. Вон, несколько голов скота мне выделила. Чего еще-то? Попробую уж как-нибудь прожить один. Сам буду работать, сам за все и расплачиваться…

Представитель покашлял в кулак, замялся. Что тут скажешь упрямому старику? Из народа кто-то крикнул:

— А у него вечно так. Все норовит в сторону…

— Господи, да не хочет и не надо!

— Конечно! Чего его упрашивать?

А Жусуп, так тот прямо заявил:

— Ты как верблюд — все на сторону мочишься. Всю жизнь тебя пинали, так хоть теперь бы к хорошему тянулся…

— Не надо ссориться, товарищи,- сказал представитель.- Вступать в колхоз или не вступать — дело добровольное. Силой никто заставлять не имеет права…

— Так вот и растолковать ему это надо! Теперь беднякам равенство, не то что раньше…

— Растолковать?- спросила Райхан.- А чего тут толковать? Ведь ясно же: завтра, когда организуется колхоз, земля вся станет общая. Никакой единоличной земли не будет. Куда он денется? Разве вообще уберется куда подальше, чтобы не мутить понапрасну народ!

Видно, допек ее упрямый старик, раз не выдержала Райхан.

Обиделся Боташ.

— Свет мой, я тебя еще такой вот босоногой девчонкой помню. А теперь ты так заявляешь ровеснику своего отца!.. Девушкам-то повежливей полагается быть.

— Ну-ну-ну!- прикрикнул кто-то на старика.- Придержи язык!

— Ты на кого это?

— Иди! Уходи на все четыре стороны…

Но Райхан, не присаживаясь на место, подняла руки и уняла зашумевших сородичей.

— Ага,- сказала она старику.- Я всегда уважала и уважаю ваши седины. Но запомните,- да это не худо запомнить и другим… Кончилось время, когда девушкам нельзя было раскрыть рта. Теперь у женщин точно такие же права. И эти права дал нам Ленин! Так что о старом надо забывать…

— Что она говорит!- ужаснулся Боташ.- Разве я что- нибудь сказал против Ленина? Люди, вы же все слышали…

— Говорите что хотите, аксакал. Но старых порядков не вспоминайте. А то еще находятся люди, которые оглядываются назад. Не хотите идти в колхоз, не надо. Никто вас не заставляет.

Той же ночью, даже не обсуждая, все единогласно постановили, что председателем нашего колхоза будет Райхан. Исполнилось ей в ту пору двадцать один год. Райхан была первой казахской девушкой, взявшей в руки поводья власти.

На следующий день подсчитали, что за хозяйство удалось нам всем собрать. Небогато вышло. На шестьдесят с лишним дворов пришлось около сорока лошадей, быков голов двадцать, пятнадцать коров, да десятка три коз и овец. Весна была, и скотина вышла из зимовки истощенной — еле на ногах держалась. А время не ждало: надо было приниматься за работы.

С инвентарем у нас еще хуже оказалось. На весь колхоз нашлось три деревянных сохи. Ни ярма для быков, ни одного хомута. Кнутов даже не было! Свезли на хозяйственной двор четыре разбитых рыдвана, два тарантаса да две арбы. Самое исправное, что нашлось,- это повозка Малжана, но и у той не осталось ни одного целого колеса.

Вот так нам и пришлось начинать…

Вместе с Райхан мы поехали к соседям, в Вишневку, и там помогли нам — дали ярмо, несколько хомутов и

кое-какой материал для починки телег. Из кузницы мне в те дни почти не приходилось вылезать: работа-то вся по ремонту на меня легла.

Райхан, надо сказать, тоже тогда досталось, но она словно не замечала усталости. Аульная наша молодежь в ней души не чаяла. Теперь на работу ли, с работы — песнями. И людей стало не узнать,- как праздник какой, что ли… Сильно у нас все переменилось!

Ну, если все рассказывать по порядку, так времени не хватит. Много было всего — и хорошего и плохого. Но только подошла осень, и мы подвели первые итоги. Сена мы накосили, хлеб убрали вовремя. Правда, урожай в том году получился неважный: летом-то засуха свалилась. Но и при этом, когда мы рассчитывались по трудодням, люди что-то получили и на зиму остались с хлебом. Главное же, что я заметил, это какая-то уверенность в колхозниках появилась, и они, может, впервые за всю жизнь стали чувствовать себя на этой земле хозяевами.

А только недолго нам радоваться пришлось. Той же осенью, в сырое, самое промозглое время, когда над степью засвистел режущий ветер, перед тем как, завыть бураном, на аул нагрянула неожиданная беда. Из района вдруг пришло распоряжение о налоге, а потом и пошло и пошло: что ни день, то новое постановление, новый налог. Опять потянулись к нам уполномоченные и представители. Зайдет такой человек в дом, раскроет толстенную книгу и пойдет наигрывать на счетах.

— Сколько мяса-то получили? Ага, столько-то. Значит, с вас и причитается…- И щелк, щелк на счетах. Хозяин даже за голову схватится. А уполномоченный ничего слушать не хочет, берет и увозит со двора одну-две головы скотины.

Это налог по мясу. А только уйдет один уполномоченный, в дверь лезет другой — по шерсти. А за ним третий — по маслу. И пойдут и пойдут без конца. Все равно что тучи на осеннем небе — одна другой страшнее

и гуще. Тут и налог на кожу, какой-то налог на место, просто налог, продовольственный налог.

У нас уж привыкать стали — как только запылит на дороге со стороны районного центра, знают все и готовятся: за каким-то новым налогом едут. И ждут со страхом уполномоченного: кого-то бог пошлет. Больше всех тогда боялись Косиманова, начальника районной милиции. Лет двадцать ему было, не больше, но паршивец, каких свет не видывал. Напялит на голову фуражку, а из-под нее волосенки торчат, как козья шерстка, и важный такой, надутый, ходит, попискивает на всех. Ну как же, большой начальник! Народ в ту пору вообще милиции боялся как пугала, так вот Косиманов и пользовался.

Короче, несколько месяцев всего прошло, а колхоз стал, как ощипанная курица. Боясь новых налогов, народ прирезал последнюю скотину. Чтобы мясо не пропало, насолили и зарыли в землю. Хоть это уберечь от уполномоченных! И, выходило, правильно сделали, потому что налоги не прекращались, и скоро взять с нас стало совсем нечего.

Помню, услышали мы как-то громкий женский плач. Сильно кто-то убивался, настолько сильно, что сбежался весь аул. Выскочили на улицу и мы с Райхан. Смотрим — народ бежит к дому вдовы Жаныл. А плач стоит такой, прямо по сердцу режет. Побежали и мы.

Жаныл, гляжу, совсем разум потеряла. Сидит на полу и дерет ногтями лицо, в кровь разодрала. И причитает. А против нее за столом сидят приехавшие из района Косиманов и Карабет. Да, да, Карабет. Он тогда в финансовый отдел устроился, налоговым агентом… У Косиманова привычка была — куда бы он ни приехал, куда бы ни зашел, везде проходит в передний угол и, расположившись как дома, кладет на стол винтовку, начинает ее разбирать. Разбирает и платочком протирает каждую часть. Так и теперь — Жаныл причитает — волосы встают дыбом, а он как ни в чем не бывало сидит себе и чистит, чистит, начищает. Когда мы вбежали, он даже головы не поднял.

— Люди добрые,- плачет вдова,- посудите сами. Раз приехали — корову увели. Другой раз — трех овец с ягнятами. Одна-единственная коза осталась, чтоб ребенка кормить. Так теперь они и козу хотят увести…

Народ мнется у дверей, вздыхает.

— Ужас, ужас…

— Что делается!

Тут Косиманов завозился, голову поднял и удивился, будто только что заметил всех нас.

— О, набежали. Для вас здесь что — голову приготовили? А ну проваливай! Кого не видели? Меня? Так я к вам еще зайду. Готовьте угощенье. А теперь пошли, пошли отсюда!

Люди боязливо стали отступать, никто слова не скажет. Страшно все-таки: начальство!

Не вытерпела, как всегда, Райхан.

— Товарищ Косиманов, неужели вы не знаете положения дел в нашем колхозе? Все, что можно было взять, уже забрали. Ни в одном дворе не осталось ни копыта! Чего вы добиваетесь? Почему вы не поставите обо всем в известность районное начальство?