Дом в степи — Сакен Жунусов

— Убери руки! Ты же только что клялся: «человеком стал…»

— Теперь это не твоего ума дело, кем я стал: человеком ли, чертом… я-то думал, она тут пашет, а она, оказывается, вон кому свиданья назначает. Весело, гляжу, проводишь время!

— Не тронь его. На меня говори, что хочешь, а на него…

— Ну-ну…- Дерягин отступил.- А ты, сопляк, гляжу, храбрый. Ладно, как-нибудь встретимся.

— Не пугай, не пугай. Смотри, сам попадешься.

— Ну, разве что так,- недобро рассмеялся Дерягин.- Посмотрим.

Он залез в кабину, включил мотор и с места сильно погнал машину. Халил долго смотрел, как она подпрыгивает и громыхает на кочках. Только теперь, когда опасность миновала, он ощутил противный страх, прокатившийся от сердца к коленям. Минутой раньше он никакого страха не чувствовал.

— Ты откуда взялся?- первой нарушила молчание Тамара.- С неба, что ли, свалился?

В голосе ее звучало удивление и радость благополучно минувшей опасности. Халил молча усмехнулся, пожал плечами.

— Нет, правда, что ты тут делал среди ночи?- допытывалась она.

— Лошадей пас.

— Лошадей? Да какие же тут лошади?

— Какие… Наши лошади.

Девушка перевела дух.

— Ладно, идем. Посиди со мной. Где-то прицепщика черти носят!

Тамара опрокинулась в траву, устало завела под голову руки. Халил присел рядом, положив в сторонку уздечки.

— Слушай,- немного погодя спросила Тамара,- а у тебя много лошадей?

— Много.

— Ну, сколько?

— Около десятка, пожалуй. И еще жеребята.

— Ого!- она подняла голову.- И все твои?

— Конечно.

— И ты один пасешь их? А почему их не привязать на ночь?

— Нельзя. Лошадь только ночью и пасется. Днем, в жару, она отдыхает, где-нибудь стоит в тенечке…- Халил пригнулся к самой земле, все еще надеясь разглядеть: не покажутся ли знакомые силуэты пасу-

щихся коней,- Ночью, если за лошадями не следить, они могут забрести далеко, И потом волки,,,

— Да, да, Знаешь, я совсем недавно видела волка, Самого настоящего! Никогда раньше не приходилось,,, Наши трактористы четверых волчат поймали, Хорошенькие такие, прямо как овчарки,

— Волк? Здесь?- переспросил обеспокоенный Халил, Он снова пригнулся к земле, высматривая в темноте лошадей,

— Халил, а ты не боишься один в степи?- спросила Тамара,- И тебе не скучно?

— Что делать,,, А тебе разве не скучно? Ты же день и ночь одна,

— Да ну, о чем ты говоришь, Если бы ты хоть один день побыл на моем месте!- она обхватила руками согнутые колени и, чуть откинув голову, мечтательно загляделась в ту сторону, где грузная медлительная туча совсем слилась с черной полосой распаханной степи, На лицо девушки упала первая крупная капля и тотчас еле слышно зашелестело кругом в сухой притаившейся траве,- Ты знаешь, какое это чувство, когда трактор будит утром степь, а за тобой, за твоей спиной, вырастают валы перевернутой земли, Как волны,- честное слово! Не знаю, как у других, но мне иногда не хочется даже на обед останавливаться, Правда, правда! Я ведь иногда даже сплю здесь, в степи, Заглушишь мотор — и сразу тишина, тишина, как будто сразу все остановилось в мире, Бросишь в траву фуфайку и — раз- сразу намертво, А иногда наоборот — раздумаешься, И чего только тогда не пойдет в голову!

Она умолкла и с минуту сидела, чуть покачиваясь, не разжимая рук, Потом будто что-то вспомнила:

— Я иногда думаю: каждый человек живет по-своему, В самом деле, вот жила я в городе, Вечер подходит: танцы, Домой приходишь: ужин холодный, Что-нибудь похватаешь — и спать, И ведь тоже устаешь за день, иногда ног под собой не чуешь, А что сделала? Да

ничего. Ты не думай, я той жизни нисколько не жалею. У меня сейчас какой-то смысл появился, я сейчас понимать стала, зачем я живу. Точно, точно! Может, кому-нибудь это покажется наивным, но я, например, когда вижу, сколько я за день распахала, я думаю, что день этот прожила не зря. И завтрашний день будет такой же. И от этого чувства спится так, что даже дождь не разбудит.

— Значит, кто не пашет землю, тот не спит?- усмехнулся Халил.- А ученики, а студенты? Или, по- твоему, они бездельники?

— Да ну, я же тоже училась в школе механизации! Но и там… Смотри, это ж тоже надо понимать и чувствовать — как прожит день? Я, например, если не прочитала ничего, ничего не сделала, то чувствовала, что день потерян. Правда, правда!.. Ну, а вот тебя возьмем. Ты когда школу окончил?

— Я? В прошлом году.

— Ага. И что ты с тех пор делаешь? Или ты ничего не делаешь? Неужели ты не сожалеешь, что время уходит зря? Или ты нисколько не думаешь, что будет с тобой завтра, послезавтра? Ведь думаешь же?

Халил опустил глаза и ничего не ответил. На самом деле он никогда не задумывался о завтрашнем дне. Зачем?..

Редкие тяжеловесные капли стали падать чаще, дождь расходился. Тамара поднялась и засмотрелась на одинокий приближающийся огонек.

— Ну вот, идет мой прицепщик. Пошли в кабину, чего под дождем мокнуть…

Дождь, зарядивший ночью, под утро прекратился, небо очистилось и к восходу солнца над степью установился свежий аромат умытых трав.

В одних белых исподниках Карасай стоял на плоской сырой крыше избушки и смотрел вперед, пытаясь разглядеть, не покажется ли Халил с табуном. Но ни Халила, ни кобылиц с жеребятами не было видно, хотя

в это время они обычно возвращались с ночной пастьбы. Медленно вставало солнце, согревая воздух и напоенную землю, и Карасаю казалось, что трактора, застрекотавшие далеко впереди, у самого подножья Кыз-Емшек, были похожи на баурсаки, разбросанные редко на широком раскинутом дастархане.

Не понимая, что могло случиться с сыном, Карасай не спеша оделся и пошел ловить спутанного коня, пасшегося недалеко от дома. Он не испытывал ни малейшей тревоги и поэтому неторопливо трусил на отдохнувшем и сытом коне. Он видел, как ползают, стреляя дымом, разбросанные в степи трактора, и невесело думал, что на его глазах меняется не только обжитая земля, но и весь уклад станинной привычной жизни. Скоро совсем не останется выпасов, а там, где они сохранятся, будет пастись лишь колхозный скот, и хозяйство одинокого домика в степи постепенно придет в запустение. Скот Карасая станет, как бельмо на глазу, и если даже Халил устроится табунщиком, то и тогда спрятать в общественном табуне все свое поголовье, окажется делом нелегким. Выхода, как ни хитри, не оставалось: лучше всего часть скота обратить в деньги. Но в то же время Карасай понимал, что сейчас, в начале лета, только дурак станет продавать скотину. Овец, тех еще, пожалуй, можно, на них всегда хороший спрос, но остальных… И старик, не слишком торопя коня, ломал голову над заботами, которых день ото дня не убывало, а только прибавлялось. Его беспокоил Халил, совсем не приспособленный к жизни парень. «На базар его, что ли, послать одного, пусть привыкает». Заставляла задумываться Акбопе, почему-то долго засидевшаяся в гостях у отца. Думать приходилось много, и хитрый расчетливый старик прекрасно видел, что прошлого уже не воротить, значит, надо находить какие-то новые пути, надо приспосабливаться. «Если время — лиса…»

Задумавшись, Карасай не заметил, как наткнулся на пахоту. Конь всхрапнул и, словно напугавшись крутого яра, попятился назад. Вздохнул и Карасай, глядя на обезображенную степь. Родимое пятно на его лице сморщилось, словно от боли. «Смотри ты, даже залежь вспахали. А ведь это место, где раньше Сулу-Мурт и Кургерей хлеб сеяли. Все прошло, ничего не осталось,- думал старик, горько глядя на длинные, бесконечно уходящие к краю земли черные полосы.- А ведь целый аул был. Богатый ли, бедный, а был… Вот время что делает!..»

Он медленно ехал вдоль вспаханной залежи и думал о том, что знал и помнил о жизни, когда-то шумевшей здесь, на пустых и заброшенных ныне местах. Он вспомнил Сулу-Мурта и Кургерея, потом и весь аул, его тяжелую надсадную жизнь, добывавшего себе пропитание лишь жалкой сохой…

И о том же самом рассказывал Жантасу великан- старик, вспоминая прошлое, как слова полузабытой песни.

Вторая песнь старого Кургерея

…- Да, а уж богатырь был Сулу-Мурт и красавец — другого такого не сыскать. Лоб — две четверти, глаза, как у ястреба, а на каждое плечо можно по двое садиться.

Я его и в ауле продолжал называть Сулу-Муртом, постепенно это прозвище так и прицепилось к нему…

О том, что у нас было в дороге, ни он, ни я до поры до времени не заговаривали. Как будто забыли оба. И лишь потом, когда мы подружились и сошлись как следует, Султан однажды расхохотался: «Как говорится, враги — до первого разговора, а кони — до ржания… Ведь чуть мы тогда с тобой из-за какого-то дерьма друг друга не погубили. А?.. Но ты-то! В жизни я такого богатыря не встречал. Ох, и напугал же ты меня!»

Так смехом этот разговор и закончился. Больше мы и не поминали того случая.

Султану, как я увидел, жилось в ауле совсем не сладко. Ну, то что беден он был — так там все такие. Но Султан был очень одинок. Ни братьев, ни родных — ни кого. И даже детей бог не давал. Родится парнишка, а через год-другой, глядишь, помирает. Только одна- единственная дочка сумела выжить. Выжила, выросла, стала человеком… Это вот она, наша Райхан…

И еще одна беда была у Султана — жена болела. С малых лет у нее что-то было с глазами. А потом, при мне уж, она совсем ослепла.

Но Султан, как ни гнула его судьба, все же не поддался. И оставался таким, каким был,- бывало, все, что есть в доме, раздаст вдовам, сиротам, каждого приласкает, скажет хорошее слово. Золото был человек и парень настоящий.

А время тогда было, как вспомнишь,- хуже не придумаешь. Год змеи выдался, и народ еле таскал ноги. Весны уж не думали и дождаться. Многие порезали последнюю скотину и к весне оказались совсем голенькие. Куда народу было подаваться? Мужчины пошли пасти скот Малжана, а бабы… Что уж говорить,- бабы тоже нанимались у него батрачить, но что они заработают? Войдут с огнем, как говорится, а выйдут с золой… Тяжелое время.

Как-то Султан позвал меня, и мы долго рассуждали о совместном хозяйстве. Вроде придумывалось что-то… Позвали стариков, молодые пришли. Султан прямо к делу приступил.

— У меня, говорит, есть одно соображение… Вот дожили мы до весны, и очень хорошо, что дожили. Но как нам далось? Скот-то, который остался, к конну зимы уже углы сараев и кизяк грыз, а дети все мешки перетрясли, где курт был и иримшик, все крошки подобрали. Я, говорит, подсчитал: за зиму в нашем ауле умерло больше десяти ребятишек. И это не считая

стариков и больных, которые умерли, можно сказать, своей смертью! Так дети-то разве от болезни умерли? От голода! И вот я говорю — если мы не избавимся от этого проклятого голода, нам вообще всем конец придет. Всем! И напрасно вы радуетесь весне. Думаете, зиму пережили — и все хорошо? Опять к баю собираетесь наниматься?

— А что нам делать?- говорит тут старый Боташ.- Что нам еще остается? Или как это в пословице: гонит двух коз, а свистит на всю степь. За душой у нас ни крошки хлеба, а мы будем сидеть сложа руки! Ничего этим рукам не сделается, пускай поработают.

Болтливый был этот старикашка Боташ и вечно с мокрым носом. Хлюпает, шмыгает, как раскаленное шило в воду сует. И вот сказал он это Султану, снял свою драную шапчонку, отвернул уши и снова натянул.

— Кто глотает,- говорит,- тот не голодает. И если мы до осени на малжановском молоке доживем, то беды, думаю, от этого не будет. С поганой овцы хоть шерсти клок.

Тут его еще кто-то поддержал из стариков.

— Что ж, говорят,- нам теперь и умирать сложа руки? Султан аж задрожал, закипел весь.

— Сложа руки умирать, говорите? А надолго ли вам хватит объедков с байского стола? Зима-то подойдет, так бай оставит только тех, кто коней сможет пасти. А все остальные куда денутся?

— Так что нам делать?- не унимается гундосый Боташ.

— Иди под зад Малжана ляг, если тебе нечего делать. Или мы уж совсем не мужчины? На что мы годимся? Неужели только для того, чтобы выбивать у бая вшей?

Тут подтянулись наши парни и уже не сводят с Султана глаз. Один, чахоточный такой, измученный, даже темнеть начал от злости. А другой, пришедший погреться на солнышке и даже штаны свои овчинные расстегнувший, так тот чесаться бросил и рубаху опустил, Султан все на него смотрел…

— Сурок, говорит, и тот на зиму запасает. А мы у байского стола объедки собираем. Или вы опять надеетесь, что поедете в Омск и мешок муки привезете? Но только надолго ли вам хватит этого мешка? Да и на что вы его теперь выменяете? Скота-то совсем не осталось… Давайте лучше сделаем так. Вот после Митрия остался кусок распаханной земли. Надо его хоть ногтями, да расцарапать и посеять хлеба. А соберем урожай — тогда хоть ребятишки не будут голодными сидеть.

Султан умолк и посмотрел на собравшихся. Старый Жусуп вздохнул и опустил голову.

— Что ж, сынок, это было бы хорошо. У Митрия, помнится, пшеница хорошо росла. Только вот скотина Малжана все вытоптала. Разве уследишь за его табунами! Как бы опять беда не повторилась.

— Бояться нечего,- сказал Султан.- Если надо — все лето будем караулить. Пусть только сунется!

— Так то это так…- тянул Жусуп.- А как сохи? Где взять?

— Все будет хорошо, отец. Вот сидит Кургерей, сын Митрия. Он нагляделся у отца. Обещает сам ковать плуги. Ну, и я ему помогу…

— Кургерей… А если ему вдруг опять все надоест, и он возьмет да и удерет в Омск? Ищи его потом, свищи!

Тут уж я не выдержал.

— Жок!- кричу по-казахски.- Ты, аксакал, неправильно говоришь. Ты умрешь, и я умру. Руки есть, работа есть. Беспокоиться не надо.

Говорил я тогда еще плохо, и все, кто были, рассмеялись.

— Ай, молодец! Совсем хорошо научился говорить.

— Конечно, говорю. Уши есть, язык есть. Научишься.

Снова рассмеялись и после этого перешли сразу к делу. Султан говорил:

— Значит, мы с Кургереем беремся за инвентарь. Ничего страшного: глаза боятся, а руки делают. И о

тягле не надо беспокоиться. Коней не хватит, коровы есть. Запряжем, если что…

Но Боташ опять загундосил, замотал шапкой:

— О чем он говорит! Единственную кормилицу — в соху? Да мы лучше сами запряжемся!

— А что, если надо, и запряжемся!- твердо проговорил старый Жусуп и поднялся, как бы давая понять, что обо всем переговорено и надо браться за дело.

Ну, принялись мы тогда и на первых порах хлебнули горя. С одной стороны — народу мало. Семей пять с Боташем все-таки не решились и нанялись к Малжану пасти скот на джайляу. А тут еще троих человек Султан отправил к Жаман Тузу, возить в город соль — зарабатывать всем на пропитание. И хорошо сделал, что отправил. Они потом приехали и привезли два мешка ячменя… А с другой стороны — тягло. Лошади, те, что сохранились, отощали настолько, что останавливались в борозде. Той весной даже пара гнедых Султана совсем выбилась из сил. И пришлось нам запрягать коров. И тоже — и смех и грех. Они, оказывается, норовистые, особенно молодые. Приучи-ка их к сохе! А приучили — молоко пропало…

Словом, досталось нам. А тут еще лизоблюды байские — смеются, грозят, когда понаедут. «Вы, говорят, теперь только суньтесь на порог. Ишь, клячи, решили жиром обрасти. Посмотрим, посмотрим, что вы запоете, когда с голоду начнете пухнуть…»

Прискакал как-то с дружками малжановский парень, Карабет. Правильно-то не Карабет его звали, а Карасай. Карабетом мы его за большое родимое пятно прозвали. И он самому Малжану племянником приходился, сын его брата Талжана. У этого Талжана полон дом голопузой детворы, и он всю жизнь батрачил на брата. Так и замерз в стужу с его табуном… Ну, а Карабет остался у дяди и в ту пору уже потявкивал на всех, как сурок. Ему тогда лет шестнадцать-семнадцать было.

Значит, прискакал он с дружками и разорался:

— А ну, кричит, убирайтесь! Земля тут наша, и нечего всяким попрошайкам нищим пастбища портить!

Разошелся и давай камчой хлестать по коровам, по лошадям. Лупит прямо по глазам. А Султан как раз за плугом шел. Увидел он это и не стерпел: подскочил, сдернул его с седла, и сам вскочил на лошадь. Дружки Карабета как увидели его верхом, да еще с камчой в руке, сыпанули кто куда. Не стал он за ними гоняться, а подъехал к Карабету и отдал ему коня. Так тот, вместо того, чтобы тихонько убраться, взял да и огрел Султана камчой по лицу. Злой был, завистливый — настоящий байский выкормыш.