Дом в степи — Сакен Жунусов

Разговор продолжался, все вновь обернулись к сидевшему на почетном месте богатырю. Крепкое смуглое лицо жигита было сильно обморожено. Белые пятна на щеках, когда он улыбался, растягивались, и тогда казалось, что на одном лице улыбаются несколько ртов.

Рассказывая, жигит то и дело обращался к старику с остренькой бородкой, который лежал рядом с ним, опираясь на локоть.

— Это где-то километрах в пятнадцати от совхоза «Бестерек?»- и он трудно повернулся к старику всем своим крупным, налитым телом.

— Да, примерно,- подтвердил старик, качнув бородкой.- Как раз напротив зарослей чилика.

— Вот, вот. И уж темнеть стало, буранчик начинался. Ну, едем и едем. Подводы у нас растянулись далекодалеко. И тут вдруг грохот! Что такое? На машину вроде не похоже. А грохочет… Ждем, остановились все. Потом смотрим — трактор. Да такой, что сроду не видал! У нас «НАТИ», так того сразу узнаешь. А этот… Ревет как чудище какое-то,- на всю степь.

— Аж земля дрожит!- добавил старик.

Слушатели сидели молча, с широко открытыми глазами.

— И поверите,- продолжал, входя в азарт, парень.- Фары у него — вот! Светло как днем.

— Точно, точно. Иголку можно найти.

— И не один, оказывается, а целый караван. Друг за дружкой. Вот грохоту было!

— Степь пригнулась,- снова вставил старик. — Никогда не видел таких машин, и так много сразу.

— Да кто же это такие? Откуда?- не утерпел кто-то из слушателей.

На него тотчас зашикали:

— Постой, сейчас узнаешь!

— Зачем торопишь?

Рассказчик выдержал небольшую паузу и продолжал:

— Ну, делать нам нечего — свернули мы с дороги. Стоим, пропускаем мимо. А они гуськом, гуськом. И огромные — с избу! У каждого на прицепе двое большущих саней с домишками…

— Ах, что за домишки!- не вытерпел старик, проворно поднялся и сел. Глаза его заблестели.- Как наперсточки — аккуратненькие, чистенькие. Окна настоящие, все настоящее. Из труб дым валит. Просто глазам не верится. В таком доме никакой буран нипочем. Езжай себе хоть на край света. Играют в них на гармошках, поют — веселый народ едет, а мы стоим сбоку и смотрим, смотрим. Закоченели до слез. Куда нам до таких домов!

Старику было лет шестьдесят, но в бороде его не виднелось ни одного седого волоса. Весь крепкий, подтянутый, он казался куда моложе своих лет, а оживление, с каким он принялся рассказывать, молодило его еще больше. Жигит с густыми бровями, у которого старик перехватил нить рассказа, покорно умолк и лишь посматривал на загоревшееся лицо аксакала, на его блестевшие глаза.

Слушатели смотрели на старика во все глаза, боясь пропустить хоть слово, и он увлекся, совсем забыв, что перебил рассказчика,- слишком уж интересно и необычно было то, что довелось ему увидеть. Но вот он спохватился, виновато оглянулся на молчавшего рядом жигита.

— Ничего, ничего, рассказывай,- поспешил подбодрить его тот без всякой обиды. Однако старик окончательно смешался, умолк и снова прилег на локоть. Больше из него не удалось вытянуть ни слова.

Наступило неловкое молчание, и слушатели огорчились, что интересный рассказ так досадно оборвался. Во всем, что происходило нынешней зимой, чувствовалось приближение великих перемен. Но каких? Ведь неспроста уже с ранней зимы в степь понаехало множество пришлого народа.

— Так у них что — выходит, в домишках-то настоящие печки установлены?- высказал кто-то неуверенную догадку в надежде, что рассказ все же возобновится.

— Конечно, все так следует. И дом и печка.

— Вот жизнь! А мы на верблюдах маемся. Купил бы каждый колхоз по такому вот домику, прицепил бы к трактору — езжай куда хочешь. А то поезди-ка на верблюдах, да зимой, да по таким дорогам.

— Э, чего захотел! До нас всегда позже всех доходит.

— Это точно. Нашим бы только лошадь да верблюд,- вновь подал голос парень богатырского сложения. Густые брови на его задубленном лице угрюмо сошлись на переносице.

Все, кто был в комнате, умолкли и обратились к богатырю, как бы приглашая его высказаться. В готовности, с которой все замолчали, чувствовалось не только желание услышать важные новости, но и уважение к рассказчику, и он, похоже, знал это и понимал. Оспан или «шофер Оспан», как называли его повсюду, был заметным человеком в районе. Работал он в самом отсталом и захудалом колхозе «Жана Талап». Звучное и гордое название артели никак не соответствовало действительности. Во всем колхозном поселке, бедном и убогом, среди дедовских саманных домишек, которые с каждым годом все глубже уходили в землю, выделялось лишь несколько строений, и прежде всего новый дом Оспана под нарядной железной крышей. «О, Оспан хозяйственный человек. Что хочешь — все достанет»,- хвалили его одни, а другие отзывались о нем с завистью и даже со злобой: «Ха, была бы у меня в распоряжении машина!» Однако завистники не видели, а может быть, и не хотели видеть, что в разбитую колхозную полуторку Оспан вкладывал всю свою душу. Изношенной машине давным-давно пришел бы конец, если бы не умелые руки шофера. Оспан сам без чьей-либо помощи изготавливал в кузнице недостающие детали, подолгу ковырялся в моторе и, глядишь, там подмажет, там подвяжет — машина снова на ходу, снова тащится по разбитым степным дорогам ее облезлый старенький кузов. Постепенно Оспан настолько изучил свою полуторку, что по одному звуку, не заглядывая в мотор, мог сказать где что не в порядке и нуждается в ремонте. У иной матери ребенок не знает такого ухода, каким окружил машину Оспан.

С наступлением осенней распутицы, а затем и зимы, полуторка надолго запиралась в гараж: много раз латанной машине ни за что не выдержать трудных дорог в заснеженной степи.

Но не привыкший бездельничать Оспан садится на верблюда и подряжается делать то же, что и летом на машине: возить товары из областного центра для сельпо. Зимние дороги — трудные дороги, и верблюд — не машина, с которой за многие годы сроднился шофер, поэтому зимой Оспан зол, недоволен, и если представляется случай, он выговаривает свои обиды любому, кто попадается на глаза: начальник, простой ли человек — все равно. Вот и теперь он уже пятый день в пути, устал, а тут еще невиданный санный поезд встретился на дороге, в таких домиках можно всю жизнь ездить — не надоест.

— Терпеливый мы народ, что ни говори,- ворчит Оспан, выговаривая накопившееся недовольство.- Что нам сунут, тем и довольно. Нет, чтобы… Вот хоть наш колхоз взять. Ведь сколько земли зря пропадает, а нет, отдать не можем. Свое, мое! Куда там поделиться!

— От жадности,- уточнил кто-то,- Такие председатели, как наш Салык, держатся за землю по-байски, У других бы она пользу дала, а у нас,,, Забывают, что шубу надо шить по росту, Оспан все больше мрачнел и жадно затягивался папиросой, Разговор зашел о наболевшем, Несколько лет назад, когда принялись заново делить колхозные земли, было мнение передать урочище «Жаман туз» овцесовхозам Зерендинского района, Но председатель Салык и слушать не захотел, «С ума сошли! Эти земли нам самим вот как нужны, Зимой там снегу мало, для тебеневки самое раздолье», Оспан и еще несколько колхозников пытались уговорить председателя, но Салык уперся как бык — не свернешь, А земли те следовало давно отдать соседям, все равно пропадают.

— Ничего, теперь наши Салыки поймут, как надо с землей обращаться, Я видел кто едет — одна молодежь, Эти научат,

— Точно, точно,- опять не выдержал и встрял в разговор старик,- Ребята едут один к одному, Мы где их встретили, Оспан? Возле «Нового пути», кажется? Ну да, за районным центром, Говорят, что за Кароем новый совхоз будет, Совсем новый, на пустой земле, Боевые едут парни — куда там!

— В будущем году,,,- раздельно и четко проговорил Оспан, осаживая разговорившегося старика сердитым взглядом,- в будущем году в одном только нашем районе будет организовано четырнадцать новых совхозов, Четырнадцать! Народу понаедет — тысячи!

И, выложив главную новость, он обвел слушателей медленным и таким значительным взглядом, будто во всех этих переменах была и его, Оспана, неоспоримая заслуга, Служатели, пораженные, затаили дыхание и еще теснее придвинулись к рассказчику. Радио в этих местах не было, газеты попадали редко, и о надвигающихся событиях обычно узнавали от сведущих людей, Новость, которую они только что услышали, была поистине оглушительной. Столько совхозов, столько людей! Совсем изменится родная степь — не узнать будет.

На несколько минут в комнате воцарилось молчание. А когда миновал первый испуг удивления, все зашевелились, и возгласы одобрения слились в один неясный дружный гул:

— Да, да. Вот это хорошо.

— Тамаша… Тамаша…1

— Дика! Эй, Дика,- негромко позвал раскинувшийся на подушках Косиманов, и на его голос тотчас вошел услужливый парень с плоским лицом, выходивший встречать приехавших.

— Садись,- распорядился гость и взял с низенького круглого стола начатую бутылку.

Парень, застенчиво улыбаясь, приблизился к столу и опустился на стол.

— Давай выпьем, Дика, за благополучие этого дома. Приехавший отогрелся в тепле, выпил, в теперь его тяготило одиночество. Дика был испытанный собутыльник, молчаливый и покорный. Когда-то Косиманов тайком от старого хозяина налил парню стакан водки, и с тех пор Дика настолько втянулся в эти выпивки, что с нетерпением ждал наездов щедрого на угощение гостя.

В комнате появилась молодая женщина и, присев у накрытого стола, принялась разливать чай. Косиманов лениво лежал на подушках. Он подмигнул парню на налитый стакан и чуть приподнял свой. Дика выпил с плохо скрытой жадностью.

Водка ударила парню в голову, он повеселел, расселся свободнее. Он знал, что гость ждет от него песен,- это было установившейся платой за угощение. Дика запел, слегка раскачиваясь и негромко выговаривая давно знакомые слова. Косиманов слушал,

1 Тамаша — хорошо, замечательно.

украдкой наблюдая за движениями молодой женщины. Глаза гостя жмурились, он удобнее подбирал под бок подушки. Голос парня крепчал,- хмель все больше туманил ему голову. Дика пел все, что придется. Память его хранила множество песен, и гость, слушая, время от времени нахваливал певца.

— Молодец! Какой молодец! Голос-то, а?- он пытался осторожно втянуть в разговор женщину.- Честное слово, голос у него, как у девчонки. Нет, Дика, был бы ты девушкой, хоть женись на тебе.

Молодая женщина, разливая горячий чай, без смущения взглянула в хмельные глаза гостя.

— По-моему, на одном тое двух невест не выдают. Разве вам мало нашей сестренки, что вы заритесь еще и на Дику?

Косиманов повеселел — женщина настроена благожелательно и за словом в карман не лезет. Продолжение разговора напрашивалось само собой.

— Так ты что же,- игриво заметил он,- считаешь меня таким немощным, что мне хватит одной вашей сестренки?

Женщина вспыхнула и на секунду опустила затрепетавшие ресницы.

— Недаром говорят,- усмехнулась она,- что бык, хоть и старый, а не теряет нюха.

Гость захохотал и схватил со стола бутылку.

— Ну, Дика,- бодро проговорил он, наливая в стаканы,- выпьем за таких вот женщин, как наша Акбопе.

Комплимент гостя дошел до сердца молодой хозяйки. Она встряхнула аккуратно убранной головкой и продолжала хлопотать за столом. Косиманов не сводил с нее глаз. Полуприкрыв набрякшие веки, он следил как ловко мелькают ее маленькие руки. Женщина наклонялась над столом, и тогда толстая накрепко заплетенная коса падала, выбиваясь из-под платочка, на высокую грудь и нежно щекотала открытую шею.

Женщина часто ловила на себе напряженный взгляд гостя и тотчас опускала глаза. Один захмелевший Дика сидел раскачиваясь, пел и ничего не замечал. Его позвали и угостили, чтобы заставить петь, и он добросовестно исполнял свои привычные обязанности.

— Может, мне по-русски спеть?- предложил он, изо всех сил желая угодить щедрому гостю.

— Пой, пой,- согласился Косиманов.- Что хочешь, то и пой.

Ему становилось не до песен. Однако, когда в комнате зазвучал необычайно высокий голос певца, Косиманов невольно перевел на парня взгляд. Этой песни он никогда не слыхал. Откуда она? Где он их только берет, этот неугомонный Дика? Парень самозабвенно пел незнакомую песню, которой его выучили несколько дней назад ночевавшие на заезжем дворе русские шоферы.

Косиманов задумчиво уставился на безбородого певца. Казалось, за все время, что они знакомы, он только сейчас внимательно пригляделся к этому человеку, которого привык совсем не замечать.

— Слушай-ка, а сколько же тебе лет?- проговорил он едва певец умолк.

Дика в смущении опустил глаза.

— Да скажи, скажи,- подбодрила его женщина, не переставая что-то переставлять на столе, наливать, подавать.- Скажи, чего застеснялся.

— Говорят,- неохотно промолвил Дика,- я родился в год коровы… Сколько это?

— В год коро-о-вы!- протянул Косиманов.- То-то как теленочек любишь присосаться к стаканчику. Пожалуй, лет сорок тебе стукнуло. А?

— Наверно,- грустно согласился безбородый.

Косиманов с сожалением покачал головой. Затем спросил, украдкой бросая игривый взгляд на притихшую за столом женщину:

— А скажи-ка: ты хоть молодостью-то попользовался как следует? Или нет?

Парень промолчал, напряженно улыбаясь и разглядывая собственные ладони. Вмешалась женщина и сделала бесцеремонному гостю мягкий укор.

— Не надо, жезде, допытываться, чего не следует. Зачем?

Она вздохнула и стала убирать со стола.

От Косиманова не ускользнула перемена в настроении женщины.

— А что же я плохого спросил?- воскликнул он, пытаясь загладить собственный промах.- Просто хотел узнать, была ли у человека радость в жизни. Ведь когда и порадоваться, как не в молодости, пока еще есть силенки? А то жизнь пролетит, не заметишь, как и состаришься. Не до радости будете. Разве не так?- последний вопрос Косиманов задал едва слышно, наклонившись над столом и близко заглядывая хозяйке в глаза.

Женщина не ответила, даже не взглянула.

Косиманов сильно потянул носом и раздраженно откинулся на подушки. Взгляд его настойчиво караулил каждое движение молодой женщины. Ах, не военное сейчас время! Тогда в аулах совсем не оставалось парней, и Косиманов, отправляясь в поездки по району, испытывал азарт настоящего охотника. В те времена добыча легко давалась в руки, и Косиманов до сих пор вспоминал, сколько красных лисиц вывалял он на белом снегу. Тогда все было куда проще. Теперь же приходится ловчить и хитрить, заманивая осторожную лисичку в капкан. Одно лишнее слово, одно неудачное движение — и все пропало: как говорится, не только меха, но даже смеха не получишь.

Косиманов знал, что Акбопе уже год как вдова. Муж ее Жалил замерз прошлой зимой в буран, и совсем недавно, в годовщину смерти, старый Карасай справил по сыну поминки. Народу наехало на поминки — не

протолкаться, особенно стариков. Их не испугали ни холод, ни дальняя дорога. Словно изголодавшиеся волки набросились они на угощение, и скоро от пятилетнего, откормленного к поминкам жеребчика не осталось ни кусочка. Иные уж одной ногой в могиле стоят, но все равно, беззубые их рты не знают устали. Смотреть даже стыдно было — словно на свадьбу приехали.

Больше всех в выгоде оказался тогда мулла Ташим. Как ворон падали, не пропустит он ни одних поминок, и не успели еще съехаться все приглашенные, как рыжая кобылица муллы остановилась у ворот Карасая. Старикам давно не доводилось собираться вместе, и теперь они отвели душу, день и ночь напролет слушая гнусавый голос Ташима, читавшего священную книгу пророка. Отправляясь с поминок домой, мулла украдкой щупал спрятанный на груди сверток и всякий раз с удовольствием слышал негромкий бумажный хруст. Деньги были добыты «божьим путем», и это составляло законную добычу муллы.

Разъезд гостей омрачило маленькое происшествие, однако находчивость муллы, человека опытного и никогда не терявшего головы, выручила и на этот раз. Провожаемый стариками, мулла одевался в дорогу, напяливая поверх теплого чапана подарок хозяина — новенькое пальто с каракулевым воротником. Пальто оказалось тесновато и рукава его с треском разошлись по швам. Маленький сынишка покойного, Булат, с плачем бросился к мулле:

Это пальто моего папы! Сними папино пальто!

В наступившем замешательстве первым нашелся Ташим. Он ласково погладил плачущего мальчика и проговорил:

О, ты уже стал настоящим азаматом. Постой-ка, я как-нибудь заеду и сделаю тебе сундет1.

Сундет — процесс обрезания, принятый у мусульман.

Тихие ласковые слова муллы оказали обратное действие: мальчуган, много наслышанный от взрослых о мулле и сундете, с громким воплем бросился к матери.

После шумных поминок одинокий дом у рощи Малжана зажил размеренной и тихой жизнью. Рано утром в теплом сарае громко хлопал крыльями и кричал молоденький петушок. Старый красный петух с обмороженными лапами тут же хрипло подхватывал крик, и день наступал. Дика поднявшись раньше других, снимал с изрезанного рогача фонарь и отправлялся в конюшню. После конюшни наступала очередь коровника, затем еще что-нибудь,- так целый день, поскрипывая снегом, парень возился по хозяйству на дворе.

В доме не следили за временем и поэтому не имели часов. Правда, в самой большой и чистой комнате на неровно вымазанной стенке висели тяжелые древние часы, но маятник их остановился давным-давно, а ржавая цепь с привязанным для груза болтом напоминала вывалившиеся бараньи кишки. Никому в доме до них не было дела. Дика, тот встает с петухами, а остальные спят сколько вздумается, до головной боли, потом не спеша поднимаются и долго, неторопливо пьют чай. Торопиться некуда. Когда еще был жив Жалил, так у него имелись наручные часы, но за год до смерти он колол дрова и разбил на часах стекло. С тех пор часы засунули на дно сундука и забыли о них.

После утреннего чая женщины принимаются растапливать печь. Старая Жамиш и Акбопе накладывают кизяку под огромный, остывший за ночь, казан. В казане день-деньской варится корм для поставленной на откорм скотины. Этот казан остался еще со времен бая Малжана, его большое медное брюхо, источенное на постоянном жарком огне, несколько раз давало течь, но старый Карасай упрямо накладывает новенькие заплаты и не позволяет его выбросить. С этим казаном связана память о счастливых когда-то временах.

К. огню, пылавшему под казаном, приходит со двора замерзший и усталый Дика. В комнате, где кипит котел, огня не зажигают, и у Дики есть давно облюбованное место — в сумрачном уголке, куда почти не попадает света. Управившись со скотиной, Дика приходит в свой уголок и, поджав кривые короткие ноги, усаживается за ручную мельницу. Это дело тоже привычно ему, и он машинально подсыпает зерно, крутит тяжелый каменный жернов, крутит равнодушно, как вол, наблюдая за тоненькой струйкой свежей крупы. Так сидит он допоздна, чуть раскачиваясь и вполголоса напевая под шум жерновов свои привычные унылые песни.