Дом в степи — Сакен Жунусов

Но мать видела, что печаль так и не отпустила сердца дочери, и на душе у нее неспокойно. Как бы вспоминая, Райхан незаметно взглянула на письмо, пробежав какое-то место.

Это была жалоба в райком, и Райхан теперь припомнила, что, действительно, случай, о котором рассказывалось в письме, произошел в их совхозе,- произошел недавно, в начале жатвы, когда они встречали двадцать семей, приехавших из Белоруссии. Она даже день вспомнила, когда это случилось,- серенький такой прохладный денек, вечерело, только что прошел несильный рассеянный дождик, чуть прибивший на дороге пыль.

Райхан вместе с директором совхоза обходила палатки, в которых временно поместили приехавших. Похоже было, что люди приехали навечно, с семьями: дети, старики, хозяйство. За старшего у них был высокий представительный старик. Райхан на глаз дала ему не больше шестидесяти лет.

— Мы тут все из одного места,- рассказывал старик.- Лежать не привыкли. Хорошо бы с завтрашнего дня распределить нас по местам.

Разговаривая, он обращался к Моргуну, а на Райхан лишь взглядывал, словно определяя, чем она может заниматься в таком огромном хозяйстве.

Плохо слушая старика, Райхан все тревожней поглядывала в сторону самой крайней палатки: там из последних сил закатывался ребенок…

— Ну, хорошо,- произнес Моргун,- списки ваших людей у нас есть. Мы не завтра, а сегодня же ночью решим, куда вас поставить… Кстати, очень хорошо, что молодежь у вас все механизаторы!

Он кивнул старику головой, приглашая его за собой, я направился к палатке, в которой плакал ребенок.

— Только вот что,- квартир всем сразу не обещаю. Семьям, в которых есть дети, старики, найдем по комнате, а остальным придется пожить в палатках. Ну, а что касается остального,- пожалуйста. Что вам требуется?

— А чего… Ничего не требуется,- солидно ответил старик.- Всем вроде довольны.

— У вас грудные дети есть,- вмешалась Райхан.- Слышите, как надрывается. У нас врач есть, можно вызвать.

— Да нет, он не больной. Здоровый просто уродился, а у матери молока не хватает. Алешки это Новика малый, первенец…

Дородная крепкая старуха, показавшаяся из палатки, едва подошло начальство, стала жаловаться:

— В дороге, пока ехали, все время покупали молоко. Ну уж, думали, на месте-то… А тут, оказывается, и в магазине его нет! Вот и поим из соски чайком. Тут и не ребенок закричит…

Приняв к сердцу жалобу величественной старухи, Моргун вечером того же дня предложил в конторе выдать каждой нуждающейся семье по корове.

— А что? Стоимость будем удерживать из зарплаты. За год рассчитаются… Зато дети у нас будут с молоком!

Желающих приобрести корову оказалось много. Райхан распорядилась, чтобы из бывшего колхоза «Жана Талап» пригнали тридцать дойных коров. Распоряжение главного инженера было выполнено, и Райхан за делами совсем забыла об этом случае. И вот теперь держала в руках жалобу бывших колхозников, людей, с которыми много лет прожила бок о бок.

Забрав у Райхан письмо, Оспан медленно стал читать, с трудом разбирая косые каракули.

«Мы,- писалось в заявлении,- с радостью согласились, чтобы колхоз наш переименовался в совхоз. Но мы никогда не думали, что новая власть нас так обидит. Наш скот мы собирали еще с тридцатых годов, берегли его пуще глаза, ухаживали за молодняком. И колхоз наш гордился поголовьем скота. Даже в голодные годы, когда приходилось растаскивать на корм крыши, мы не тронули ни одной головы. А вот теперь, когда мы еще не успели обжиться в совхозе, некоторые руководители, пользуясь своей властью, грабят наш скот, растаскивают наше добро. Мы говорим о Райхан Султановой, главном инженере. Мы ухаживали за скотом, как за детьми, и нам больно видеть, как пропадает наш многолетний труд. И мы протестуем против такого грабежа…»

Внизу письма Оспан разобрал: «труженики совхоза», а еще ниже была всего одна подпись — муллы Ташима.

— Это Карабета дело,- сказал Оспан.- Больше никто не мог.

— Кто его знает,- произнесла задумчиво Райхан.- Надо было все же собрать тогда в «Жана Талап» людей и разъяснить им. Мы же скоро получили из Латвии двести голов породистого молодняка. Стадо у нас будет — вообще такого никогда не бывало!.. А мы не собрали, не поговорили с людьми. Забрали — и все. Пожалуй, ошибку сделали…

— А чего разъяснять?- возмутился Оспан.- Завтра же соберемся и все обговорим. И ответную жалобу

пошлем. Сколько этот Карабет будет мутить? Нечего ему воли давать. Я бы на вашем месте…

— Нет, нет,- запротестовала Райхан,- собираться никто не будет. Совесть надо иметь. На кого жалобу-то писать? На Карабета? Он и без того доживает последние дни. Связываться еще с ним…

— Пока он жив,- настаивал Оспаи,- он еще не одного обольет грязью. Таких не жалеть надо, их бульдозером надо корчевать!

Райхан рассмеялась.

— Прибереги бульдозеры для чего-нибудь получше… Плюнь и забудь.

Недовольный Оспан умолк, но Лиза-шешей, внимательно слушавшая весь спор, не вытерпела и заметила дочери:

— Оспан правильно говорит. Сколько можно терпеть от этого злодея? Всю жизнь от него одна грязь…

— Ты посмотри только!- оживился Оспан, снова принимаясь за письмо.- Ведь напишет же!… «Даже в голодные годы, когда приходилось растаскивать на корм крыши…» Бесстыжие люди! Ни капли совести! Неужели они думают, что мы забыли, как Ташим обирал своими молитвами людей, а Карабет не унимался и только знал, что рыть могилы живым?.. Ну, подождите!

И Райхан и тихо слушавшие старушки скорбно покачали головами, задумчиво сощурив глаза,- горячие слова Оспана напомнили им о многом…

Шестая песнь старого Кургерея

— …В тридцать седьмом году зима выдалась особенно снежной, и колхозной скотине пришлось нелегко. Обычно в наших местах все время дуют ветры, снег уносит, и скот выгоняют на подножный корм,- большое подспорье зимой. Однако в том году снег как лег, так и остался лежать толстым плотным слоем.

К весне в колхозе не осталось и соломинки. Мы даже крыши растащили, чтобы только поддержать отощав-

шую скотину. Дворы у нас так и стояли раскрытыми,- одни стропила торчали.

Едва началась оттепель, мы стали снаряжать по трое- четверо саней на места прошлогодних сенокосов,- может, осталось еще что под снегом. Луга не очистились, но ждать больше не было мочи. Утром, едва солнце тронет смерзшуюся корку, сани выезжают в поле и люди граблями, вилами выковыривают стылые клочки соломы и сена. Снег уж стал повсюду браться водой, но по ночам мороз сковывал все так плотно, что отодрать клочок сена не хватало силы. Воткнешь, бывало, вилы и ломаешь, ломаешь через колено, чтобы отодрать. Куда там! Только ручка трещит. Жалко станет ломать,- отбросишь вилы и за грабли берешься. Бьешь да теребишь… Потом не раз умоешься, пока отковырнешь хоть что-то. Так, по травинке, по клочку, и накидаешь чего-нибудь в сани. Навильников десять удастся если набрать — хорошо. А надолго ли эти десять навильников оголодавшей скотине? Только привезешь,- раз, и нету. На следующий день опять собирайся в поле…

Мучила нас и дорога. Еще утром, когда подстыло все, проедешь хорошо. А вот назад возвращаешься — сплошная мука. Снег, как каша, вода стоит,- быки иногда по грудь проваливались. А ведь еще и сани надо тащить. А что может быть тяжелей мокрой соломы? Жалко смотреть на скотину. Ступят быки шага три-четыре, глядишь — у передка уже гора снега нагреблась. Полозья по земле скрипят, быки жилы прямо рвут, пена изо рта. Не смотрел бы. А ехать надо. И вот идет кто-нибудь впереди саней, тянет быков за рога, другой в это время сани толкает. Выбираться как-то надо, иначе все тут застрянем!.. И часто случалось, что бык тужится, тужится, да и свалится набок. И тут его хоть режь на куски. Иной схватит камчу и ну полосовать его,- по хребту, по бокам: только шерсть летит. Бык дернется, вскочит, но шаг, другой — и снова мордой в снег.

И глазами так на человека смотрит, будто сказать хочет: «Дескать, чего же ты меня мучишь? Сам же видишь…»

Стоим мы тогда, ждем, пока отдышится бедняга. А сырость, ветер, гниль — до костей пробирает.

Как-то выпало мне ехать с молоденьким парнишкой. Мы тогда специально так подстраивали, чтобы с малосильным кого-нибудь покрепче посылать,- меня, Оспана, или еще кого… Ну, надергали, как водится, полные сани, стали к дороге пробиваться. Пока выбрались, у бедного быка язык на аршин вылез. Но выехали на дорогу, стало легче. Сани пошли скоро, я шел рядом с быком и, не помню уж почему, раздумался о всяком, и Райхан свою вспомнил. От нее недавно письмо было, пишет, что кончила в Омске, сельскохозяйственный институт и направляется куда-то в ваши края. Мы с Лизой очень обрадовались этому, и не было дня, чтобы не заглядывались на дорогу. А ну, думаем, приедет… И хоть соседи говорили, что ей теперь не до нас, она ученый человек и место ей в самой Алма- Ате, у нас со старухой было какое-то предчувствие, что Райхан не забыла своих. Ни нас, ни родных своих мест. Не могла она забыть!..

Так оно и оказалось.

Едва мы с парнишкой вытянули воз на бугор, слышим — впереди, там, где поселок, какое-то тарахтенье. Сейчас-то в этом ничего удивительного нет — вон сколько машин кругом, а тогда это нам показалось диковинным. Что там могло быть?.. Остановились мы, скоро к нам еще подъехали. Собрались, слушаем и понять не можем.

— У нас, в ауле…- говорит кто-то.

— Откуда?.. Кто?..

Оспан даже на землю лег, ухом приложился.

— Большая машина,- сказал он, поднимаясь.

— Брось, какая еще машина! Сейчас ни на чем не проедешь. Смотри, что делается по дорогам…

Заторопили мы быков, сами пошли быстрее. Каждому не терпелось поскорее добраться.

Скотный двор находился на самой окраине. Только показались мы с поля, как навстречу нам понеслись ребятишки. Ну, ясно стало, что новость какая-то. С ребятишками, как заметил я, старушонки бегут, тоже торопятся. У меня так и подобралось все: не зря же они летят к нам, как угорелые!

— Суюнши, Кургерей!.. Суюнши!

— Кургерей-ага, мое суюнши! Я первый!

— Райхан приехала!

— Трактор привезла…

Облепили меня, оглушили,- ничего в разум взять не могу. Потом дошло до меня, я выбрался как мог и понесся к дому. И про быков, про сено забыл.

Рассказывали потом, что скакал я, как жеребенок, даже мальчишек обогнал.

Возле дома уж толпа собралась, но я никого не вижу, не замечаю,- одну лишь Райхан. На ней короткий полушубок с белой оторочкой, черные валенки и пуховая шаль. Увидела меня, рванулась, повисла на шее. А я в грязи, в поту,- черта страшней. С бороды что-то течет… И вот тогда, впервые в жизни, я заплакал. И тоже не пойму,- отчего это случилось? Бывало, попадали мы со Сулу-Муртом в такие переделки, что слез бы за всю жизнь не хватило. Но никогда ни слезинки. А вот теперь… И ведь как расплакался-то? Слезы прямо градом,- не унять, не вытереть. Вот чем стала для меня Райхан, дочь моего погибшего друга.

Лиза моя тут же крутится, никак нас разнять не может.

— Хватит, хватит,- говорит,- обо мне-то забыли?

Тоже рада-радешенька: дочь приехала, родной человек…

Многое изменилось за это время в Райхан, но первое, что я заметил: запах волос. Целуя ее в прямой пробор посреди головы, я уловил еле слышный аромат

машинного масла. Новый, неведомый для наших краев запах, и принесла его Райхан, дочь моя и Сулу-Мурта,- наша дочь. Помнится, меня тогда распирало от гордости, и мне казалось, что нет вокруг человека, который не завидовал бы мне. Что же касается мальчишек, то они не отходили от трактора, и непонятно было, откуда у них, отроду не видевших никакой другой техники, кроме телеги и вьюка, такое стремление, такая любовь к новизне. Мальчишки нашего аула спали и видели себя на сиденье этой сильной, невиданной у нас машины. Все это было заслугой моей Райхан, она принесла в наши далекие края свежее дыхание большой страны, и я чувствовал себя на седьмом небе от гордости и счастья…

В честь приезда дорогой гостьи в ауле устроили праздник. Райхан, правда, пробовала возражать, но старики настояли на своем, не дав отступить от обычаев, и для угощения зарезали самую упитанную, какую только нашли, кобылу-трехлетку. Когда стали свежевать тушу, Райхан поманила меня и отвела в сторону.

— Я вижу, народ стал жить получше,- сказала она.- Но что со скотиной? Джут?

Я хотел было сказаль, чтобы она не забивала себе голову в первый же день, забот еще хватит и на ее долю, но промолчал и повел ее на баз. Своими глазами она лучше все увидит и поймет.

Трактор все еще стоял возле нашего дома, и вокруг толпился народ. Взрослые, как малые дети, не могли оторвать от него глаз и норовили хоть пальцем, а прикоснуться к диковинной машине.

На скотном дворе мы застали Оспана, он ходил с вилами в руках и распределял привезенное с полей сено по кормушкам. Мало мы привезли сегодня, и трудно приходилось Оспану. Попробуй-ка накормить такое стадо несколькими охапками!

Провожая Райхан на баз, я никогда не думал, что ей в этот раз доведется увидеть все наши несчастья. А так

получилось… Едва мы пришли, Райхан сразу же обратила внимание, почему это сбегаются в угол все, кто были на дворе. Бросились и мы за всеми следом. Тощая черно-белая корова с огромным животом неуклюже лежала на боку и, дергаясь, пыталась подняться. Я, как взглянул, сразу определил, что корова свалилась от голода. Она силилась поднять хоть голову, кто-то второпях сунул ей прямо в морду пучок привезенного сена. У ней не оставалось сил жевать, она закатила глаза и уронила голову прямо в грязь.

— Нож давайте!..

— Конечно, хоть на мясо прирезать!..

Корова захрипела, вытянула шею и мы увидели закушенный язык. Потом она дернула задранным копытом и затихла, замерла…

Мы обошли весь двор и всюду нашли печальную, безрадостную картину. Помещение без крыши протекало, и скотина стояла по колено в грязи. Несколько коров уже не могли стоять и свалились прямо в грязь. Чем они только жили,- кожа да кости!.. Им бросили несколько клочков прелого сена, они, не вставая потянулись, но быки, следившие голодными глазами за раздачей корма, мигом набросились и не дали несчастным даже попробовать. В помещении было много молодняка, и пока Оспан разбрасывал сено, животные дрались рогами, сильные били слабых, чтобы завоевать лишний кусочек еды. Тут же, при нас, несколько отощавших телят упали в грязь и не поднялись.

С овцами было еще хуже. Те, что дожили до весны стали похожи на драных кошек. Шеи тонкие, шерсть клочьями, и все кашляют не переставая. Многие заразились паршой,- от них так и несло каким-то кислым гнилым запахом. Сейчас их спасение было в том, чтоб скорей попасть на выпас,- но куда их погонишь, если в степи еще снегу и воды по пояс?

С база Райхан вернулась мрачнее тучи. Куда девались веселость, улыбка, смех? Будто постарела сразу. Мы шла с ней вместе и до самого дома не промолвили слова.

Вечером собрались гости,- во всех трех комнатах не протолкнуться. Там, где была молодежь, низкими голосами загудели домбры, чей-то высокий голос затянул песню. Мы сидели в передней комнате — бригадиры, заведующие фермами. Хоть тяжело у всех на сердце, но о делах не говорят, не положено. Я посматривал на Райхан. Она первой завела разговор о положении дел в колхозе.

— Я еще по дороге слышала, но то, что увидела сегодня… Тяжело, очень тяжело. Слов нет, люди стали жить лучше, но скотине-то каково? И вы думаете спасти поголовье тем, что ковыряетесь сейчас в поле? Смешно. Если уж осенью не хватило ума запастись кормом на всю зиму, то что же вы сделаете сейчас?

Наступило молчание, потом кто-то покаянно закряхтел и поскоблил затылок.

— Да, вообще-то верно…

— Эх, собери мы осенью все сено! Сейчас бы жили и в ус не дули: Так у нас всегда — спохватимся, да поздно…

— Теперь кайтесь, не кайтесь,- говорила Райхан,- толку все равно мало. И ваши эти четыре жалких воза, которые вы наскребаете, они тоже не спасение.

— Но что-то делать надо!

— Надо,- сказала Райхан.- И мы будем делать. Мне кажется, ничего с нами не случится, если мы не поспим две-три ночи. Ведь так?.. У вас есть умелые люди, я знаю — отец много может сделать. Надо построить одни большие сани. Видали сани, которые притащил трактор? Так вот, наши сани должны быть втрое больше. Пока будут делать сани, человек десять, которые покрепче, надо послать в поле собирать все оставшееся под снегом сено. Нечего теребить по клочкам да мучить по грязи быков. Когда сено будет собрано, трактор с санями все это возьмет разом и подбросит к базу…

— А что, дельно!..

— Так, боже мой, сколько же может утащить один трактор?

— Не беспокойтесь,- сказала Райхан.- Собирайте стог побольше. Сразу возьмем!

— Пай, пай, вот это силища!

— А полозья?- крикнул кто-то.- Разве Кургерей успеет выковать полозья?

Но на него обернулись и зашикали.

— Нашел о чем! Да зачем тебе железные полозья?

— Говоришь и сам не знаешь что!..

Сидел среди нас не слишком еще преклонных годов старикан, плотный, почти квадратный. Года два он возглавлял наш колхоз, но по болезни вынужден был уйти и теперь безвылазно пропадал дома. Старик долго слушал все наши разговоры, потом не выдержал и высказал опасение, что сани-то мы построим и трактор у нас есть, но наберем ли мы в степи достаточное количество сена.