Дом в степи — Сакен Жунусов

— Из каких мест, сынок?- приветливо задал он традиционный в степи вопрос.

— Я сын Карасая, ата.

— Карасая?- старик вдруг посуровел и надолго умолк, сощурившись на бегущую под колеса дорогу.- Значит, сын Карабета?- уточнил он, не глядя на Халила.- Младший, что ли, который после Жалила?

Халил кивнул.

— Как матушка твоя Жамиш — здорова?.. А ты что тут делаешь? Работаешь или приехал посмотреть?

— Работаю. Камень вот вывозим.

— Ага, смотри ты…

Халил посмотрел в окошечко на месте ли в кузове мешок и набрался смелости.

— Ата, а что это вы за кости везете? И почему тот человек один тут похоронен?

Старый Кургерей скорбно покачал головой.

— Всякий человек, сынок, остается там, где придется… Хороший был парень, мой родич. Я уж давно собирался перевезти его кости, да все боялся потревожить могилу. Грех все-таки, нельзя. Ну а уж теперь… Мне ведь тоже недолго осталось, вот и будем мы с ним лежать вместе.- Старик помолчал и добавил:- А я, как услышал, что рвут камень, испугался за могилку… Но хорошо все получилось. Удачно приехал…

Заинтересованный Халил не спускал со старика глаз. А Кургерей, покачиваясь на пружинистом сиденье, задумчиво смотрел на бегущие навстречу машины, безучастно глядя, как возникают они далеко впереди, сближаются и проносятся мимо. Смотрел на всю эту непривычную деловую суету в преображенной степи, видел живую заинтересованность своего молодого соседа и в памяти его невольно вставали поросшие быльем картины давно прошумевшей жизни, картины тревожной поры, которой нет и не будет забвения…

Третья песнь старого Кургерея

— …Так вот, от всего нашего поля остался лишь маленький клочок, и это была беда, несчастье всего аула. На что было теперь надеяться? На коров? Так они, как я уже рассказывал, запрягались и от этого бросили доиться. Ни хлеба, ни молока. Сулу-Мурт стал прок-

лятым человеком, и никто в ауле не хотел больше верить ни одному его слову. Все отвернулись от нас.

Мы понимали, что хлеб подожгли чьи-то руки из аула Малжана. Но… не пойманный — не вор, и тут ничего не поделаешь. Нам оставалось одно — молчать, терпеть и ждать.

Наступила зима, и Сулу-Мурт отправился к Малжану просить работы. Он пришел к нему как человек, не имеющий ни капли зла, и может быть, поэтому удивленный Малжан не отказал ему, не прогнал его с насмешками, а нанял табунщиком. И Сулу-Мурт так впрягся в работу, так убивался за байское добро, что вошел в полное доверие к самому Малжану, вошел настолько, что на него не падало и капли подозрения… Я к чему это говорю? С некоторых пор у бая вдруг стали пропадать из косяков по две-три самых лучших лошади. Воров искали, караулили, но не находили. А получалось все очень просто. Сулу-Мурт пригонял лошадей ко мне, я седлал своего гнедого и отгонял их в Шарбак-Куль или в Малтай. Мы тогда немало выменяли и муки, и зерна, и других припасов.

Так я вновь принялся за старое ремесло.

Но задуманная нами месть Малжану продолжаться долго не могла. После нескольких пропаж бай все же заподозрил Сулу-Мурта. А после одного случая эти подозрения перешли в уверенность.

Как-то в затяжной снежный буран вместе со Сулу- Муртом потерялся целый косяк. Искали их долго и наконец нашли. Но нашли одного Сулу-Мурта. Лошадей и след простыл. Замерзающий Сулу-Мурт рассказал, что напуганные лошади забрались на болото и провалились в трясину. Все до одной. Бай не поверил, но доказать ничего не мог. Тоже: не пойманный — не вор… А тех лошадей мы с жигитами увели буранной ночью, пригнали в аул и потихоньку закололи. Мясо раздали по домам, а шкуры сожгли. И все — никаких следов.

Зиму мы прожили, и неплохо прожили, а летом грянула беда. Июньский приказ о мобилизации разорвался в степи как бомба. Сколько было слез,- стон стоял по аулам. Но отвести несчастье не было сил. В первый же мобилизационный список Малжан внес Сулу-Мурта. Так он рассчитался со своим врагом.

Уезжая, Сулу-Мурт наказал мне: оберегать и не давать в обиду Райхан. Ей тогда исполнилось десять лет, девочка знала грамоту, и моей заботой было устроить ее на учебу в городе.

Так оно потом все и получилось, и я когда-нибудь еще расскажу об этом,- сейчас же я вспоминаю Сулу-Мурта и нашу последнюю с ним встречу…

Долгое время от мобилизованных не было ни слуху ни духу, и мы, грешным делом, стали подумывать плохое. Мало ли что могло случиться… А время шло, и вот уже царя скинули, потом не стало Временного правительства, и у власти вроде бы укрепились большевики. Разгорелась гражданская война. Все эти события, хоть и с большим опозданием, но докатывались и до наших мест.

Как сейчас помню, в восемнадцатом году осенью, поздней уже порой, к нам в аул вдруг нагрянул из Омска большой отряд. Кто такие — белые, красные? Ничего не разберем. Солдаты как-то разбрелись кто куда, но большая часть осталась в байском ауле.

И вот приезжают за мной от Малжана, приезжает Карабет с двумя солдатами. Ему тогда лет уже девятнадцать исполнилось, и держался он важно, разговаривал свысока. На голове у него фуражка, сбоку сабля болтается. Вошел он ко мне в кузницу и орет:

— Эй, кончай-ка все. Там зовут тебя,- и ногой подрыгивает, усмехается.- Живого или мертвого приказано доставить. Хоть голову в мешке привезти.

Солдаты, что с ним приехали, посмеиваются, держатся вольно. Смекнул я, что дело плохо. Зачем я кому-то понадобился?

По дороге в аул Малжана я тихонько спросил у солдата — кто они. Оказалось — колчаковцы. Солдат так и заявил мне, что они воюют с большевиками, вот скоро уничтожат всех и восстановят прежнюю Российскую империю.

Совсем мне тревожно стало. На кой им черт эта Российская империя сдалась? Да и как они ее восстановят? У байского дома стоял часовой: он внимательно осмотрел нас и снял с Карабета саблю. Затем разре- шающе мотнул головой.

— Заходите.

Меня провели в дальнюю горницу. Там за столом, развалясь на двух подушках, лежал грузный офицер. Когда меня ввели, он тут же подскочил на месте. Глаза у него чуть не вылезли от удивления. Теперь-то и я узнал его. Это был Кабан, давнишний атаман нашей разбойничьей ватаги.

— Гришка!- закричал он.- Это ты?

А сам красный, потный, в расстегнутом кителе, видно, немало уж высосал самогона с кумысом.

— Садись сюда!- приказывает и хлопает рукой рядом с собой.

Сам Малжан, сидевший тут же, сначала не хотел и смотреть на меня. Когда я вошел и поздоровался, он даже бровью не повел. Но теперь гляжу, и у него глаза на лоб полезли.

— Кургерей,- спрашивает,- ты, значит, знаешь этого начальника?

И залебезил перед Кабаном, заюлил, как собачонка, начал нахваливать меня:

— Хороший,- говорит,- человек, очень хороший. Наш аульный кузнец.

— Вот, вот,- сказал мне Кабан,- как раз ты-то нам и нужен. Мы тут мобилизуем кое-кого из ваших, так ты должен вооружить их. Придется тебе ковать сабли.

— Да я,- говорю,- никогда и не пробовал ковать сабли!

— Ну, хватит,- осадил меня Кабан,- Вот хозяин говорит, что в прошлом году ты ковал для аула серпы, Вот и для нас сможешь, Ничего хитрого нет, Понял? А отказываться не советую, Это по-дружески,,,

Потом он порылся в кармане и достал золотой браслет, Подмигнул мне и поманил ближе,

— Вот,- шепчет,- видишь? Ваши туземцы не умеют этого ценить, Ты думаешь, где я это взял? Здесь вот, с занавески снял,,, Ты вот что, Гриша, ты укажи на дома, где имеются такие вещицы, В обиде не останешься, Слово даю,

«Ну, думаю, как был бандит, так и остался бандитом, И это — колчаковский офицер! Что же тогда за солдаты у него?»

Не успел я ничего ответить, как в комнату вбежал солдат и испуганно закричал:

— Едут!

Кабан вскочил на ноги и, застегивая китель, побежал из дома,

В комнате никого не осталось, я подумал и тоже вышел на крыльцо, Вижу — подкатывает черная повозка, окруженная конвоем, останавливается и из нее вылезает какой-то толстый усач, Кабан, подтянутый, застегнутый на все пуговицы, бросается навстречу, щелкает каблуками, руку под козырек,

Гляжу, до меня никому дела нет, я тихонько отошел в сторонку, отвязал свою подводу и поехал домой,

В этот день я извелся весь, ожидая, что вот-вот за мной приедут опять, Чтобы хоть как-то успокоиться, я пошел в кузницу и принялся за работу, Дело у меня всегда находилось — то самовар починить, то ведро полудить, то к какой-нибудь кастрюле ручку приделать, Много приносили всего,,, Сижу, значит, я, стучу, названиваю, Вдруг скрипнула дверь, я обернулся: Райхан, Но не бойко влетела, как обычно, а прокралась, подошла и шепчет:

— Ага, идемте в дом дедушки Жусупа, Вас зовут,

А у самой слезы на глазах и голосишко дрожит от страха.

— Кто,- говорю,- зовет? Что случилось?

— Отец. Отец приехал.

Я даже ушам не поверил.

— Да что ты говоришь! Сулу-Мурт?! Когда он приехал? И побежали мы с ней вместе.

В доме Жусупа я действительно увидел своего пропавшего друга. Кроме них еще сидело человека два или три,- уже успели прибежать. Сулу-Мурт бросился обнимать меня. Я едва узнал его: в военной форме и на шинели нашиты две алые ленточки. Значит, наш, красный.

— Ну, Кургерей, говорить потом будем. Еще наговоримся. А сейчас просто нет времени. Попал я к вам, как говорится… Вот не думал, не гадал, что белые уже добрались и сюда! Надо мне как-то выбираться.

Он достал из-за пазухи большой сверток газет, обнял и погладил по головке притихшую счастливую Райхан.

— Здесь последние большевистские газеты. Райхан-жан вам потом прочитает. А я вам скажу только вот что. У нас, у казахов, еще многие толком не понимают: кто такие белые, кто такие красные. Запомните: от белых хорошего ждать нечего. Они пришли, чтобы восстановить прежние порядки. И вот передайте всем: пусть каждый как только может, мешает им. Надо помочь красным, они уже недалеко. А прогоним мы Колчака…

Но договорить ему не удалось. С улицы вбежал стоявший на карауле жигит.

— Ой-бай! Идут. И, кажется, сюда идут!

И такой испуганный, такой бледный, что мы вскочили на ноги. Опасность была одна — как бы не нашли Сулу-Мурта. И мы кое-как запрятали его, а сами уселись вокруг стола, будто тихо и спокойно пьем чай.

Вернулся со двора старик Жусуп, трясет от испуга головой. Рассказывает:

— Обыскивают все дома подряд, с обоих концов аула. Видно, донес кто-то.

Сулу-Мурт услышал и выбрался из своего укрытия.

— Отец,- сказал Жусупу,- позвольте мне взять вашего коня. Мой сильно устал в дороге. Была не была, попробую пробиться. Ну, а если… так лучше в бою пропасть, чем в чулане.

— Подожди!- остановил я его.- Постой… Снимай скорей шинель. Снимай, снимай! И на, надевай мой чекмень.

Он еще ничего не соображает, а я уже стащил с него шинель, надел на себя, нахлобучил на голову красноармейский шлем.

— Куда ты!- запротестовал Сулу-Мурт, догадавшись наконец о моей затее.- Брось, я сам. Будь что будет.

— Да тебе же шагу не дадут ступить, сразу же схватят. А если они бросятся за мной, вот тут ты не зевай и убирайся из аула. Понял?

И, не слушая больше Сулу-Мурта, я выскочил во двор и отвязал его усталого коня.

Солдаты были уже близко, в третьем или четвертом доме. Я насчитал их человек десять. Меня они пока не заметили.

Выехав на улицу, я пустил коня рысью и скоро услыхал крики, а затем и выстрелы. Увидели! Конь подо мной, как ни устал, при звуках пальбы встрепенулся и пошел широким галопом. Оглядываясь, я с радостью разглядел погоню: солдаты беспорядочной кучей, все, кто шарили по домам, летели за мной, нахлестывая лошадей. Значит, Сулу-Мурту путь был открыт.

Вначале мне удалось оторваться и уйти далеко вперед, но потом разрыв стал сокращаться и я понял, что мне на усталой лошади не уйти. Догоняя меня, преследователи открыли частую стрельбу, и мой конь вдруг споткнулся, и на всем скаку грохнулся на землю. Одна мысль сидела у меня в голове, когда я летел из седла: жаль, что не удалось увести погоню подальше от аула…

Я сильно ударился о землю, в горячее вскочил на ноги, но тут же вновь слетел с ног, сбитый конской

грудью. Снова ударился и больше ничего не помнил. Очнулся я, когда четверо дюжих солдат волокли меня по ступенькам крыльца. Я узнал комнату, в которой был недавно, разглядел стол, бутылки, тарелки с мясом. За столом сидели усач, приехавший в повозке, Кабан и Карабет. Низко висевшая лампа горела плохо, в комнате было тускло, а может, это мне казалось — не знаю. Поднявшись на колени, со связанными руками, я быстро осмотрелся и с радостью убедился, что Сулу- Мурта в комнате нет. Значит, ушел, не поймали! Ну, теперь бояться нечего…

Усач стал задавать мне вопросы.

— Кто этот человек, который приезжал к тебе?

Тело мое болело, ломило челюсти, и говорить мне пришлось через великую силу.

— Какой… человек?

— Я говорю о хозяине шинели, которая на тебе!

— Моя… Купил у приезжего.

Усач рассердился и подал знак Кабану:

— А ну-ка!

С клинком в руке Кабан подошел совсем близко и склонился надо мной.

— Утром я тебя отпустил подобру-поздорову, — злорадно процедил он.- Но теперь… Говори, зачем приезжал красноармеец? Где остальные?

Чтобы не видеть пьяной рожи Кабана, я отвернулся. — Не знаю.

— Хорошо,- вмешался усач,- приведите самого красноармейца. Пусть они посмотрят друг на друга.

«Неужели попался?- мелькнуло у меня в голове.- Бедный Сулу-Мурт. Молчать, молчать надо!»

Я с испугом уставился на дверь.

— Господин полковник,- возразил Кабан,- надо бы сперва этого как следует допросить.

Усач не стал возражать и разрешающе махнул рукой. У меня отлегло от сердца. «Врут. Никакого Сулу-Мурта у них нет. Нашли дурака!..»

Что было дальше, я помню плохо. Запомнилось лишь, что Кабан, придвинувшись к самому лицу, выспрашивал что-то, я молчал и отворачивался. Главное, чего я боялся, миновало. Вдруг Кабан размахнулся и железной своей лапой изо всех сил ударил меня по шее. Видно, совсем потерял терпение. Не успел я подняться, как пинком по челюсти он снова свалил меня на пол.

Видимо, допрос этот выглядел настолько страшно, что Жамиш, жена Карабета, убиравшая со стола, закричала во весь голос:

— Убили! Ой, убили!

— Цыц!- заорал на нее Карабет, затопав ногами.- Пошла отсюда! Подохнет — туда ему и дорога…

И вот что странно — обычно жалость расслабляет человека, лишает его последних сил. А у меня после слов Жамиш, наоборот, будто прибавилось. Я лежал на полу и чувствовал, что силы копятся во мне. Надо было лишь дождаться удобного момента… Кабан с топотом ходил вокруг и в голове моей больно отдавались его грузные пьяные шаги. Он схватил меня за шиворот и приподнял.

— Ладно,- сказал усач, сам устав от допроса,- пока довольно с него. Пусть до утра подумает. Но если не скажет утром… делать нечего, придется расстрелять.

Не успел он договорить, как я, собравшись с силами, вскочил на ноги и с разбегу ударил Кабана головой в живот. Я надеялся свалить его, выскочить на крыльцо и прыгнуть в темноту,- пускай бы тогда они меня поискали,- но страшный удар в живот лишил меня памяти. Я не разглядел даже, кто это меня ударил.

Поздно ночью я пришел в сознание и увидел, что лежу на земляном полу, на подстилке. Вокруг храпели одетые солдаты, лежавшие вповалку. Часовой с ружьем сидел рядом со мной и, склонив голову, дремал. Боль в онемевших скрученных руках заставила меня заворочаться, часовой открыл глаза и тупо уставился, моргая спросонья глазами. Вдруг он что-то увидел и заорал благим матом. Это было так неожиданно, что даже я вздрогнул. Все остальное произошло в одно мгновение: какой-то человек как кошка прыгнул из-за моей спины на перепуганного часового и ударом в голову свалил его.

— Вставай!- услышал я.- Беги!.. Быстро!

Подгонять меня было лишне.

Пока разбуженные солдаты успели сообразить что к чему, мы уже были во дворе. Мой освободитель вскочил на коня и бросил меня впереди себя поперек седла. Конь с места взял карьером, и я, мотаясь на седле, успел разглядеть, что мы не одни.

Сзади скоро захлопали выстрелы. Тот, кто бросил меня к себе на седло, не сбавляя хода, теребил узлы на моих руках и наконец развязал. Погоня, видимо, отстала, потому что конь пошел тише, и всадник каким- то слабым обморочным голосом проговорил, протягивая мне повод:

— На… держи крепче…

Разогнувшись, сев как следует, я увидел, что это Сулу- Мурт. Как же я его сразу-то не узнал! Оказывается, он благополучно выбрался из аула, но убегать не стал, боясь, что меня поймают. Ночью он собрал несколько отчаянных ребят, и они напали на стражу.