Дом в степи — Сакен Жунусов

— Да, у моего Караторгая на каждом из перьев по кораллу,- со вздохом проговорил Ахан. Ему совсем не понравилось, что старый беркут летал сегодня слишком долго. «В последний раз, пожалуй»,- подумал он еще с грустью. Его предположение оказалось верным. Караторгай, которого Ахан бывало, на дню несколько раз поднимал во время охоты то на волка, то на лисицу и который при этом не знал устали, теперь был в полном изнеможении. Капли влаги, блестевшие под его крыльями, переливаясь в лучах солнца, были не что иное, как капли пота, струившиеся с тела старого беркута. Хозяин птицы и кусбеги безошибочно определил это. Но как акын он не мог сказать иначе: «это — кораллы!» Последний пот, пролитый дряхлым беркутом в состязании с молодым беркутом, чему он отдал все силы, без остатка, был достоин такого возвышения в глазах юных лоботрясов.

— Вы сказали — Караторгай?- оживился Жалмухан, глядя на небо. Уж не тот ли это самый, которого еще орленком вам подарил Алибек? Я тоже поначалу принял его за коршуна. Какой он стал маленький!

— «Конь отощал — кляча, жигит отощал — скелет», как говорится в народе. А если птица одряхлела — чучело. Это как раз о Караторгае сказано, он стар уже и немощен. Вот летает, а сесть не может, потому и пищит.

— Сесть не может, говорите?

— Разве не слышали выражение: «крылья у птицы для полета, а хвост — для посадки»? Сейчас у Караторгая на хвосте нет ни одного перышка. А у птицы без хвоста опоры нет. Он уже садился на грудь, его подбрасывало и переворачивало по земле несколько раз. Теперь он боится. Таков и человек, если он не нашел опоры на земле. И несет его, и кувыркает как только возможно…

Ахан вздохнул и умолк. Актохты с повлажневшими глазами смотрела то на беркута, то на его хозяина.

Солнце уже село. Вдруг раздался резкий отчаянный крик орла, парящего в поднебесье. На этот раз Ахан не мог ошибиться: это кричал Караторгай! Он с диким воплем вскочил с места:

— Ушел, ушел! Бедный Караторгай! Прощай, мой гордый орел!- Ахан воздел обе руки к небу. За ним испуганно вскочили и другие. Дикий вопль Ахана в сумерках не мог означать ничего другого, кроме того, что у него начался приступ болезни.

Караторгай издал прощальный крик и исчез в темнеющей выси, держа направление в сторону далеких отсюда гор Кокше.

— Домбру, подайте мне домбру!- крикнул Ахан в том же возбужденном состоянии.- Она в коше, возле сундука.- Ушел, ушел! Нет больше Караторгая. Беркут мой, из малого птенца выросший у меня на руках в белоплечего орла! На какую скалу падешь ты с высоты, чтоб разбиться насмерть? Прощай, прощай, птица моя, радость юности моей! Хорошая собака тоже своей смерти никому не показывает. Ты же у меня истинный орел, Караторгай мой! Прощай!..

Тьма опустилась на землю Кокше и становилась все гуще, обещая тихую безветренную ночь. Задумчиво перебирая струны домбры, печальный Ахан долго сидел что-то напевая без слов, потом вдруг запел своим приятным мягким голосом песню, которая поплыла в тишине словно парящая птица, пролилась струями тонкого шелка:

Улетает вдаль Караторгай,

Под крылами его кораллы сверкают…

Исполнив эти две строки протяжно, с чувством, Ахан сделал паузу, затем продолжал:

Росли мы вместе сызмальства с тобой, Как же случилось, что я потерял тебя?!. Караторгай, взлетел ты с трудом, Пищишь ты, бедняга, на землю не спускаясь…

(подстрочный перевод)

Чистая, прозрачная и в то же время глубокая, как волна озера Косколя, поднятая вечерним свежим ветром, мелодия мягко накатывала на слушателя, ласкала и укачивала. Порой казалось, что песня, подобно самому Караторгаю, мерно взмахивает крыльями в вышине, облетает земли Кокше, и летит дальше, и звучит теперь уже надо всей казахской степью, не зная устали, и находит в каждом сердце отклик. А сидящие рядом слушали млея, грудь сжималась от необъяснимой боли и тоски. Ахан пел несколько растягивая каждый слог, наполняя его чувством и некой тайной, голос его был гибок и упруг, словно ветка таволги. Казалось, это исповедь человека, который по воле судеб потерял друга, тепло чьих объятий хранит еще грудь, любимую, чья нежность еще согревает истомленную душу его; он простирает руки к ним, протягивает сердце на ладони, но, увы, поздно. И оттого в песне слышна печаль растаявших грез и мечтаний, несбывшихся надежд, грусть прощания с молодостью, боль утрат. И все же за вздохом тяжким о былом чувствуется светлое пожелание счастья и добра тому, с кем разлучила судьба…

Такие чувства и мысли увозили с собой нечаянные гости Ахана, тронувшиеся в путь далеко за полночь. Еще долго звучала в их ушах эта берущая за душу песня одинокого акына. Актохты, глядя из оконца фаэтона на залитую лунным светом степь, вновь и вновь переживала встречу с дорогим ее сердцу сери. И была страшно огорчена, раздосадована тем, что ни единым словом, ни жестом не выразила участия или сочувствия в его судьбе изгнанника, проводящего свои дни у пустынного озера в обществе несчастного сына, лишенного слуха и языка. «Чем ответили люди акыну, который в песнях своих воспел всякого в эль, кто красив душой и телом, посвятив чуть ли не каждому из них песню, как тумар и теперь увековечив их имена в устах поколений, чем?! Ничем, кроме того, что добавляли к его бедам и горестям больше горя и печали. Оказалось, мы бессильны утешить кого-либо или доставить радость. Чем меньше остается друзей у акына и тех, к кому питал нежность и страсть, тем глуше голос акына, тем реже слышна песня его. Вот и последняя память о безмятежной молодости, о годах веселых игр. Песен до утра, скачек и удалой охоте с ловчими птицами — Караторгай — покинула Ахана навсегда. Живая нить, что связывала его с прошлым, оборвалась. Что может отныне вдохновить сери на новую песню? Бедный Ахан- ага. Бесценный ага. Чей талант и щедрость души неповторимы. Кому судьба даровала столько достоинств и кого подвергла стольким испытаниям! Суждено ли мне свидеться с тобой еще? А если да, то какой с меня прок? Чем утешу и порадую тебе сердце? Единственное, что смогу — разнести песню твою по аулам, пусть твой «Караторгай» парит над ними в вышине, не падая… Лучшие песни ты дарил лучшим певцам для исполнения, таков был твой обычай. Но нет теперь друзей твоих рядом с тобой. Потому я присваиваю себе право исполнения твоей песни, первого после тебя, среди народа твоего. Не бойся, не испорчу я твоей песни ни в чем, ни в словах, ни в мелодии. Ибо буду петь не я, не голосом буду петь, а сердцем. Ты ведь сам говорил, Ахан- ага: сердце никогда не лжет. И научу детей своих песне твоей, и их детей. Это все, что я могу сделать ради тебя, незабвенный мой Ахан-ага! И ехала Актохты, напевая сердцем песню Ахана в ночной степи, и слезы бесшумно скатывались по белым ее щекам…

Жалмухан же с жигитами чинно ехал впереди, они увозили с собой не только мечту сери — Актохты, но и песню его «Караторгай», исторгнутую сердцем акына в предзакатный час…

А старый беркут все летел и летел, но в кромешной тьме не мог определить, как быстро он летит. Сердце старое все торопит его куда-то, тянет вперед и ввысь. Сколько уже пролетел? Он не знал. В глубине прохладных небес он только один. Сегодня его дыхание будто открылось заново, будто вернулись в него мощь и сила, что были в молодости. Да и глаза словно обрели былую зоркость. Он пролетел над многими холмами, темневшими внизу будто горбы вывалявшихся в куче золы верблюдов, и с рождением полной луны появились наконец горы Кокше. Под орлом проплывали склоны, густо покрытые сосновыми лесами, чаши озер, бьющие тихой волной о берега. Вот показался Ок-Жетпес1, вершина его острая как пика, вонзилась в небо. Желторотым птенцом он днями полеживал на одной из таких скал, в каменной нише, жадно раскрывая и беспомощно щелкая клювом и ожидая мать-орлицу. Человек, перевязанный арканом в поясе, поднялся на кручу, сунул орленка в мешок и унес… Возможно, что Караторгай именно из этих мест?! И родина его — Ок-Жетпес?!

Караторгай стал кружить вокруг этой одиноко стоящей скалистой горы. И с каждым кругом он поднимался все выше и выше. И чем выше, тем осеннее небо становилось холоднее, придавая бодрости орлу. В какой-то момент его взгляд упал на журавлиный клин внизу. Опытный старый журавль вел за собою стаю, то и дело подавая голос, стая вторила ему курлыканьем — они летели на юг, в теплые края. «Эх, жизнь! Ты, оказывается, — песня!..»

Караторгай опять остался один. Одинок и Ок- Жетпес, чей каменистый лоб отражает лунный свет. Стоит он особняком от других вершин.

Орел только теперь понял, что страшно устал. И поверил окончательно в то, что он в самом деле стар и дряхл. Почувствовал: он уже не поднимется выше, крылья устали, а если поднимется — закружится голова.

В следующий момент сердце его сжалось и забилось с бешеной силой. Беркут издал потрясший воздух крик 1Ок-Жетпес — красивая высокая скала. В переводе — Не доступный стреле.

и собрал последние силы. Затем он еще шире расправил крылья и вновь сложил их с таким шумом и треском, что, казалось, разорвались небеса, и заструился вниз по направлению к одинокой вершине Ок-Жетпес. Из старых глаз текли слезы, беркут разрезал лбом холодный воздух, свистевший на очень высокой ноте, и звучавшей словно последняя песнь жизни. Темным продолговатым камнем, пролетев мимо бледных звезд, Караторгай с огромной силой ускорения, полученной с небесной высоты, врезался в одну из скал Ок-Жетпеса.

ПЕЧАЛЬ ПОЭТА

Этот день выдался для Ахана неудачным, он до сумерек бродил вдоль озера и расстроенный, опустив голову, шагал к кошу. Подойдя поближе, поднял голову и остановился как вкопанный: перед земляной печью сидел огромный детина с густой бородой, с красноватым лицом и спокойно помешивал угли кочергой. Во рту трубка, из которой валил дым. Только подойдя поближе, Ахан узнал незваного гостя: это был старый цыган, вождь табора — отец цыганки по имени Салуа.

После обмена приветствиями, старик, сидевший с озабоченным видом произнес:

— Сын ваш спит, должно быть, не услышал как я подошел.

Старик замолчал. Казалось, он не решается заговорить о чем-то, из-за чего и пришел сюда. Не поднимая глаз на Ахана, переломил березовый сук и бросил в огонь.

— Мальчик, если бы даже не спал, не услышал бы ничего… С чем пожаловали, на ночь глядя. Или просто на огонек зашли?

Старый цыган поднял голову и испытующе поглядел на Ахана. Карие глаза влажно блестели. От старости?

— Кто же в такую пору просто на огонек заходит?.. Когда Салуа уходит к тебе, мне нет ни сна, ни отдыха.

Я встаю и иду за ней и брожу вдалеке, поджидая ее. Когда она возвращается, следом возвращаюсь в табор и я. Может быть, поэтому никто не подозревал, что мы исчезаем куда-то на ночь. А в последнее время…- старик потягивая трубку, уставился на огонь. Состояние дочери я понял сразу же, после вашей встречи той ночью. Но что я мог сделать: запретить встречаться с тобой?.. Она тоже не виновата… несколько лет назад нам пришлось остаться на зиму в ауле Сулеймена. Дочь у меня и до этого хорошо говорила по-казахски, а там сошлась с девочками, стала ходить с ними на гуляния. Тогда-то она научилась петь твои песни… Поет все твои песни, да еще как!.. Наверно, тогда и влюбилась в тебя, за глаза… Потому, когда встретила, вовсе голову потеряла… Ты потерял свою птицу, а нашел мою дочь…

Старый цыган умолк, печально глядя на огонь. Ахан поставил треногу, повесил чайник с водой над пламенем. Старик покачал головой, мол, не стоит беспокоиться. Ахан промолчал, ожидая конца разговора.

— Я мог бы в открытую поговорить с дочерью… Но нельзя. У нас есть свои законы, свои обычаи. Нарушить их… нет, нельзя. К тому же, я дал клятву…

Старик вновь помолчал, словно решаясь, и, не глядя на Ахана, продолжил: — А тебе я вот что хочу сказать… Оставь мою дочь в покое, Ахан. Все равно вам не быть вместе. Не судьба… В последнее время люди табора пронюхали что-то о ночных уходах Салуи. Я не хочу, чтобы с вами с обоими случилась беда, поэтому предупреждаю… Допустить такое с моей стороны, зная об угрозе, было бы непростительно. Духи предков не простили бы. Придет на свиданье, скажи ей об этом. Я не могу… Скоро снимаемся отсюда… Далеко уезжаем. Насовсем…

— А куда это — далеко?- встревоженно вскинул голову Ахан. Салуа говорила, что уезжают скоро, но куда — не сказала. Да и не знает, наверное.

— О-о, это очень и очень далеко. Отсюда особенно далеко. Сколько лет будем идти, пока доберемся — неизвестно. Но доберемся, — у старика глаза будто радостью засветились, достав головешку, он прикурил свою трубку,- Слыхал про такую страну — Англия? Она, наверное, такая же большая как Россия. Там есть город Эплби. В том городе каждый год весной, в пору вашего отамалы, в последнюю неделю марта проходит невиданная ярмарка, удивительная тем, что она целиком и полностью — цыганская. И покрупнее, пожалуй, чем ваши знаменитые Куяндинская, Атбасарская ярмарки, намного крупнее. Потому что туда съезжаются бродячие цыгане со всего света. Старики, которые там побывали, говорили: посмотрел такую ярмарку, помирать можно. Где еще такое увидишь? Целую неделю под чистым небом на зеленом лугу, на мраморных плитах идет шумное веселье, поют и пляшут все ночи напролет, бочками льется вино, все угощают друг друга, обнимают, целуют, спорят, рассказывают разные истории, меняются диковинными для другого предметами или продают, золотая монета англичан — соверен — сверкая на солнце, переходит из рук в руки, устраиваются бега, ставят на лучших скакунов, который первым прискачет?! Да, на такое стоит посмотреть!

— А когда ярмарка закроется?- с надеждой о возвращении Салуи к берегам Косколя спросил Ахан, хотя тут же понял, что напрасно.

— Разъедемся, кто куда. Мы же — вольные птицы. Кто не понимает, те считают бродягами, скитальцами. Кто понимает, те говорят: вот дети природы, свободные птицы…

— Мы, казахи, тоже кочуем, но знаем когда и куда. А если бы весь род человеческий стал бы вот так как вы… скитаться по всему белому свету — что бы тогда получилось?!

— А-а, тогда было бы здорово!- у старика глаза вспыхнули от восторга.- Ахо, ты только подумай: на небе солнце — одно, и луна — одна. Они светят для всех людей на земле. И земля на всех одна. Но почему она не общая? Как луна, как солнце?! Вот ваши баи — чем больше у них скота, тем больше пастбищ забирают себе, и дрожат от алчности: еще, еще! Если бы могли достать, то поделили бы между собой и солнце, и луну, как черную, степь… А мы хотим, чтобы все на земле было общее — и вода, и травы, и горы, — чтобы каждый человек мог пользоваться всем, что дают реки, озера, деревья, земля. Потому мы против границ — они только мешают. Всем, кроме нас. А мы так и будем переезжать из одного края земли в другой, кочевать всю жизнь. У нас лишнего добра или скота не бывает. Лишнее добро делает человека жадным, алчным до ненасытности.

— Но как же с вашей любовью к свободе, к вольной жизни рядом ходят обман, надувательство, хитрость, воровство?!- спросил Ахан и его глаза вспыхнули гневом.

С лица старика сошла безмятежная мечтательность, он нахохлился, стал молча и с силой мять зажатую меж пальцами трубку, будто хотел на ком-то сорвать зло, потом перевернул и, прикрыв мундштук огромными ладонями, несколькими громкими хлопками вытряхнул еще не совсем остывший пепел от табака.

— Всяких плутов, проходимцев, хитрых обманщиков из своей среды казахи называют цыганами,- старик, немало проживший среди казахов, не ошибался.- Но одного вы не знаете: цыган никогда не станет обманывать цыгана, он обманывает других. Потому что если это не сделает цыган, все равно кто- то из них обманет другого. И поэтому мы никогда не прочь оставить в дураках тех корыстолюбцев, которые жалеют солнце и землю для других. Это — способ выживания. Природа одарила нас талантом к песне, музыке, танцам и это — наша радость, но и хлеб наш насущный. И потом, мы молодых с детства учим жить, учим выживать, иначе их сама жизнь будет потом больно бить плеткой, им уже никогда из-под нее не уйти. А все потому, что вокруг нас жадные и злые собственники… Пока на земле существуют еще свободные земли, чистые и никем не присвоенные озера, пока жива вольная природа, живы и цыгане. А когда вся земля будет поделена между людьми, когда у гор, рек, лесов объявятся владельцы, хозяева, когда небо станет с овчину и некуда будет отступить — в тот день и цыган умрет, угаснут костры наших таборов и исчезнут вольные дети природы…

— Думаю, что до этого далеко… Но скажите, вот воля волей, и тут же иной раз творится насилие — как это понимать?

— Это какое еще насилие? Да, мы можем обмануть, но никогда над человеком не творим насилия. И даже наш обман в общем-то безобиден, он не приносит жестоких страданий никому. Это примерно как обмануть ребенка, свое дитя.

Старик умолк. Блики огня от очага играли на его лице, но он был хмур и невесел. Ахан протянул ему пиалу с горячим чаем. Он попил тонкими глотками, нехотя, словно тянул конский волос, затем перешел к спокойной, несколько отчужденной и, видимо, не очень приятной для себя беседе.

— Ты — настоящий жигит, Ахан?

— Думаю, да.

— Тогда верю, что ты умеешь держать слово. Пусть то, что я скажу, останется между нами. Салуе можешь сказать, но только не сейчас…

— Теперь мы с ней уже не свидимся…

— Может, так оно и лучше…

Старый цыган посидел молча, потом начал взволнованный рассказ о событиях двадцатилетней давности, переживая так, будто это случилось вчера.

…Когда-то на землях Семиречья между двумя племенами разгорелась великая тяжба, подобная историям Енлик и Кебек, Калкаман и Мамыра.

Дело дошло до взаимных набегов и даже кровопролития. Но кончилось это тем, что повинившаяся сторона уплатила аип в огромном количестве скота и взамен требуемой жесир — невесты, вдовы отдали в откуп совсем юное дитя, чуть ли не с колыбели. Старик- цыган был тогда старшим в таборе. А один из баев стороны, победившей в тяжбе, вел дружбу с ними, обменивал коней и прочее.

А у цыганского парня в ту пору был под седлом черный как пияка аргамак, которого тот бай давно мечтал заполучить. Словом, кончилось тем, что обменивал маленькую девочку на вороного скакуна. Отдал ее мне, чтобы сказать враждебной стороне будто их подарок он отдал цыганам и тем еще раз унизить их гордость. А я почему пошел на это?! Скажу честно: во- первых, у нас с женой не было ребенка и я решил: пусть у нас будет дочь, во-вторых, я решил помочь этой несчастной, избавить ее от издевок и страданий, которые она наверняка будет испытывать в доме бая, пока не станет невестой, словом сделать ее вольной дочерью табора… Девочка в ту пору только-только начала говорить, имя свое с трудом выговаривала: «Салуа». Ну мы так и прозвали ее — Салуа. Оказалось, полное, настоящее-то имя «Саруар». Перед вождем табора обратили ее в нашу веру, стали учить нашим обычаям и поклялись никому никогда не говорить, что она — не цыганка, а дочь казахов… С тех пор прошло двадцать лет. Двадцать лет мы кочуем по землям казахов, узбеков… Выросла наша Салуа, поет, и пляшет не хуже любой цыганки, ни по походке, ни по повадкам не отличить от других девушек табора, разве что обличием чуть-чуть иная. Многие молодые парни заглядываются на нее. Они не знают историю ее появления в таборе. А старшие, кто знает, не желают, чтобы их сын женился на ней. Но и причину объяснить детям не могут — клятву-то нельзя нарушать…

Старик печально ссутулился и умолк. Молчал и Ахан. Эту историю он слышал от самой Салуы. В ту же ночь, когда его, заблудившегося в лесу, она взялась проводить до Косколя. Глаза на правду ей открыла одна старушка- цыганка перед самой своей смертью. С тех пор Салуа не находила себе места и долго плакала перед Аханом, изливая свою печаль.

— Как же случилось, что вы, желая дать Салуе волю, избавить от страданий, подвергли и себя, и ее еще большим страданиям?!

— Да, даже не знаю, долго ли мне еще терпеть такую душевную муку. Салуе нынче двадцать два. Тяжко, тяжко бедняге, вижу! Но раскрыть тайну не могу, ни я, никто другой не может, ибо это нарушение клятвы. А за это у нас — смерть… Все наше единство, сплоченность в том, что мы умеем беречь тайну, держать слово, и быть верными данной клятве… Да, ты правильно сказал: наша свобода в чем-то основана на жестокости. Но так устроен мир. Вся природа на этом держится!

Когда ночной гость стал уходить, Ахан-сери подарил ему черную свою повозку и сбрую к ней с серебряными накладками, но старый цыган стал упорно отказываться от такого дорогого подарка.