Дом в степи — Сакен Жунусов

— Ребята, перебивали друг друга, перевели Сергею Ивановичу эти слова.

— Через десять дней можно уже выписывать,- улыбался Сергей Иванович довольный.

— Что сказал? Все хорошо будет?- озираясь на ребят, спрашивала бабушка.- Они перевели ей хором и радостно закивали.

— Спасибо сынок,- все повторяла бабушка, не находя других слов от волнения.- Теперь и помирать можно с чистой совестью! А то ведь я места не находила себе, когда увидела бельмо! Чтоб у этих проклятых мулл глаза заволокло бельмом! Они дурачат нас, отравляют жизнь! Они сами как бельмо в глазу!

***

В назначенный Сергеем Ивановичем день меня выписали из больницы, и я к вечеру же добрался домой. Я так сильно спешил, наверное, потому, что никогда еще не уезжал далеко и надолго из дома. Я думал, что так соскучиться по дому, по аулу может только солдат, который несколько лет не бывал в родных местах.

И вот, очутившись дома, я готов был обежать всех соседей, всех друзей и знакомых. Но сделать этого не удалось, потому что весь аул, заслышав о моем возвращении, пожаловал к нам в гости. Люди шли с утра до поздней ночи, и молодые, и старые. Как будто не я приехал из больницы домой, а вернулся отец с фронта. Бабушка от счастья не находила себе места: она не ходила, а летала по дому, с радостными возгласами встречала гостей и хлопотала, хлопотала без устали. Для тоя она не пожалела последнюю овцу.

— Такую же овцу я отдала проклятому Шамшуали, когда он Болтая моего «лечил»! Сейчас мне ничего не жалко!- говорила она гостям и выкладывала на стол все свои запасы.

Соседи, мои друзья и просто знакомые с любопытством разглядывали меня, расспрашивали.

— Ты погляди! Даже не видно, где зашивали,- удивлялись одни.

— Да у тебя глаза красивее стали!- не то шутили, не то просто забыли мои прежние глаза, другие.

— Да подождите вы! Пусть лучше про операцию расскажет!

— Расскажи, сынок, расскажи — шибко больно? А то мне говорят врачи, что аппендицит резать надо,- просила старуха Калия.

Я, как Ырыскельды, который собрал всех нас в день, когда вернулся с фронта, уселся поудобнее на стул и

принялся рассказывать о своих больничных делах, смешивая правду с выдумкой, потому что в доме собралось много моих сверстников, и мне очень хотелось перед ними выглядеть героем.

— Делают операцию в темной-претемной комнате,- начал я неторопливо, обведя собравшихся взглядом.- Чтобы ни один луч не попал туда.

— Даже с иголочку?- удивился один из малышей, с которым я когда-то играл в прятки и пропорол граблями себе ноги. Но на него зашикали со всех сторон:

— Не мешай!

— Тише ты!

— Только переступил я порог,- продолжаю я,- как голова у меня закружилась, пол зашатался… не знаю, что произошло со мной. Только чувствую, будто — в воздухе я! Куда-то лечу, но ничего вокруг себя не вижу… Очнулся, когда уже лежал на столе. Прямо передо мной, сверху, лампа электрическая с человеческую голову! И она — в фаре стеклянной. Глаза невозможно открыть! Подошел врач, великан такой, Сергей Иванович. На голове — белая, как снег, шапочка, а на лице повязка марлевая. Только глаза одни видны. А глаза у него добрые-добрые!

— Русский, говоришь?- переспросила старуха Калия.

— Трапезников,- произнес с гордостью.- Сергей Иванович. К нему даже из Омска приезжают и из других городов! Он всякие глаза лечит. У нас был в палате Жуман, совсем слепой, а когда я уезжал, он мое лицо, хоть и близко, но рассматривал. Сказал, что запомнит теперь.

— И он совсем ничего не видел?

— Совсем! А вот сделает Сергей Иванович еще раз операцию, он, как мы с вами будет видеть!- сказал я с такой гордостью, будто это я сам буду лечить слепого Жумана.

— А руки связывают?- пыталась все разузнать бабка Калия.

— Мне не связывали!- решил я показать свое геройство,- А женщине, которой делали операцию передо мной, железной цепью перевязывали! А я сказал Сергею Ивановичу, что и так терпеть буду,- решил я еще раз похвалить себя,- И терпел!

— Вот, слышишь?- спросила Шарипа у своей трехлетней дочурки,- А ты ревешь, когда тебе укол делают,

— Ну, а дальше что?- торопили меня сидящие,

— А потом Сергей Иванович погладил меня большими мягкими руками по голове, улыбнулся: мол, держись! И сказал сестре: «Спирт!»

— Это что, спирт больному дают?

— Нет, это лицо, веки промывают, чтобы грязь не попала, Девяносто градусов! Лицо аж горит!

— Ой-ей-ей, девяносто, говоришь?- цокнула языком бабка Калия, хотя навряд ли представляла, что это такое,

— А говорили, что лекарство есть, которое сначала убивает, а потом оживляет,- поинтересовался дед Кайсар, забыв как произносится слово «наркоз»,

— В те годы наши старые люди, и не только они, а пожалуй все, кто не был на фронте, думали, что любую операцию делают под наркозом, Но я, чтобы не уронить себя в глазах собравшихся, вроде бы между прочим, сказал:

— Я сам просил, чтобы не усыпляли,

— Ах ты, что значит ребенок! Сам себя терзал!- не то почувствовала, не то осудила бабушка Калия,

— А наркоз десять лет жизни отнимает у человека!- пояснил кому-то Рахат,

— Что бы там ни было, а он вернулся жив-здоров и глаза целые,- сделал вывод старый Сакен,

— А врача как, говоришь, звали?- поинтересовалась Калия,

— Сергей Иванович Трапезников!

— Хороший человек!- и старухи начали расхваливать его на все лады,

Вот так, прибавляя к истинным событиям вымысел, я и закончил свой рассказ. А уже потом, за столом, я услышал новость о мулле Шамшуали.

Вначале ни я, ни бабушка не заметили среди гостей жену Шамшуали — Каткен. Бабушка, разбрасывая из большой чаши по дастархану свежие пышные баурсаки, вдруг увидела ее:

— А ты откуда здесь? Говорили же, что вы переехали в Омск?- недовольно уставилась она на Каткен.

— А вы что, разве не слышали?- удивились соседки.- Каткен, расскажи.

Каткен не стала отказываться. Она была из тех людей, которые умели и любили рассказывать.

— Чего только я не натерпелась в своей жизни!- специально для бабушки начала она.- Не повезло мне и с Шамшуали. Пять лет прожила я с ним и никак не могла понять, что же он за человек. Пока не сгорел дом Ырыскельды.

Бабушка удивленно посмотрела на гостью, но ничего не спросила. А та продолжала:

— В тот день погода была ветреная и мне нездоровилось. Шамшуали ходил вокруг меня, ворчал, ругался, что ему попалась такая жена. Я не выдержала, поднялась, приготовила ему ужин и опять легла. Среди ночи проснулась от какого-то грохота. Шамшуали в комнате нет, я выскочила в прихожую и чуть не задохнулась от керосина. В темноте ничего не видать, но слышу, что кто-то шарится в прихожей. Я вскрикнула от испуга, а это — Шамшуали! Ну, чего, говорит, раскудахталась, как наседка? Иди спать! Я керосин здесь случайно разлил, всю канистру! Я к печке — за лампой и только хотела было зажечь ее, а он как треснет меня своей ручищей! Я так и свалилась тут же, у порога. Он как заорет: «Не смей огня зажигать!» Схватил меня и швырнул на кровать. Сам пошел в прихожую и долго там плескался у рукомойника. А когда пришел и лег в постель, от него все равно сильно пахло керосином.

Не успела я заснуть, как в окно кто-то сильно застучал и закричал: «Пожар! Пожар!» Я хотела соскочить с постели, но он запретил вставать и при этом добавил: «Всегда горит дом, который должен гореть!»

Наутро, когда соседи сказали, что сгорел дом Ырыскельды, я не сводила глаз с Шамшуали во время еды. И думала: «Это твоя работа!» Только не хватило у меня смелости сказать ему в глаза об этом. А потом мы за один день распродали в городе весь скот и уехали. Он даже не дал мне возможности попрощаться с соседями.

Когда мы проезжали рано утром мимо сгоревшего хозяйства Ырыскельды, Шамшуали со злорадством сказал: «Вот и наказал я тебя, несчастный! Теперь будешь ходить да оглядываться!»

— Почему ж ты не выскочила из саней да не рассказала все людям?- осуждающе посмотрела на нее бабушка.

— Ой, что ты! Да разве бы он выпустил меня из своих лап? Но бог покарал его! Там, где мы жили, Шамшуали лечил одну старушку и она умерла от его «лекарств». Вот теперь и сидит он за решеткой! Будь он проклят!

— Чтоб провалился он в черную бездну!

— Теперь не встанет он на нашем пути!- принялись проклинать его старухи. И пуще всех — бабушка.

***

Первое сентября. Только что взошло солнце и проснулась степь. Пробудился аул. На его окраине неторопливо бредет стадо. Пастух гонит его на пастбище. Машины, наполненные золотистым зерном, спешат в райцентр на элеватор. Механизаторы хлопочут у своих комбайнов в ожидании, когда солнце подсушит росу, и они поведут их по ниве. На фермах, на колхозном дворе — всюду началась работа.

И только одно большое белое здание на пригорке, залитом солнцем, еще не наполнилось голосами. Это новая школа, и в такой утренний час ей еще рано распахивать двери для шумной, непоседливой ребятни. Но вот бежит подросток в белой рубашке и красном галстуке. Он радостно подпрыгивает то на одной, то на другой ноге, бросает вверх портфель, подхватывает его на лету и весело смеется. В три прыжка заскочив на высокое крыльцо, он распахивает двери, бежит через зал, входит в класс, останавливается на пороге и во весь голос кричит: «Здорово, ребята!» Пустое просторное помещение отвечает ему на приветствие. Он кладет портфель на первую парту, но вдруг, рассмеявшись, направляется к самой последней. «С таким ростом,- усмехается он,- я среди этих малышей дядей Степой буду»»

Оставив портфель, он мчится на улицу, чтобы встретить своих друзей, по которым так соскучился!

РАССКАЗЫ

ПОСЛЕДНЯЯ БАЙГА КУЛАГЕРА

Уже перевалило за полдень, и жара начала понемногу спадать, когда участники скачек добрались до старта. Ребята сошли с коней и размялись, а айдаучи — погонщики — с большим трудом выстроили в ряд пятьсот лошадей. Строй развернулся далеко-далеко, а всадники, уже сидя на конях, еще раз проверили сбруи и снаряжение, не отрывая глаз от большого, с квадратный метр, платка в руке главного айдаучи. Кони стояли, нетерпеливо перебирая ногами, били копытами землю, ржали и грызли удила.

Платок поднялся вверх, повис в воздухе и резко опустился книзу. Пятьсот скакунов, словно настигнутые пожаром, рванулись и, казалось, что свод небесный закачался и земля содрогнулась от гулкого стука двух тысяч копыт, а чистый воздух помутнел от пыли, поднятой скачущей ордой. Живой клубок коней, как осенняя туча, гонимая бурей, понесся вниз к Ереймену, к озеру Кусак. Две тысячи копыт так заиграли по твердой земле, что казалось, на бурной реке прорвало плотину. Лавина, пенясь гривами, ринулась вниз, изгибаясь, словно сказочный дракон. Кони, как волны, растекались по желтой равнине. От стука тысячи сердец — у скакунов и мальчишек-всадников — земля гулко вздрагивала в такт.

За столбами пыли, опускавшимися на траву, были едва различимы контуры отставших лошадей. Но большая их часть летела вперед, то сбиваясь вместе, то растекаясь поодиночке, а несколько сразу же вырвались и опередили остальных. Развевающимися на бегу хвостами кони как будто взбивали воздух в пену. Четыре смерча, вырвавшись в разных концах из строя, сблизились и понеслись рядом. На гладкой, как доска, равнине эти четыре стремительных разноцветных пятна, горящих на солнце, были похожи на комья верблюжьей шерсти, окрашенные хной. Казалось, что позади них разверзлась земля, а из трещин вьется тонкий дымок…

Рядом скакали четыре мальчика в красном, зеленом, синем и желтом платках, стремя к стремени, бок о бок. Словно радуга после дождя, они изогнулись дугой и скрылись за перевалом.

Четыреста девяносто шесть лошадей, двигавшиеся плотной стеной к подъему, стали делиться на группы. Передние уже спустились в низину, а остальные только начали подъем, как вдруг далеко впереди, в следующей низине, взметнулись клубы пыли.

Четыре скакуна, которые мчались впереди всех, были Кулай-кок и Топай-кок Батраша, пегий из Алатау и Кокжуйрук из Нарына. Мальчик, сидевший на Кулай- коке, озирался, поблескивая злобными мышиными глазками. Обнаружив, что Кулагера1 поблизости нет, он успокоился, но не отпустил поводья и шел стремя в стремя с Топай-коком. Этому их научили до скачек, ведь от двух лошадей гуще пыль.

Кулагер шел сразу за этой четверкой. Он держался на расстоянии, чтобы пыль до нее успела рассеяться, а задним было его все равно не догнать. Монке хотел было перевести коня вправо, на самый край, но не смог уловить, с какой стороны дует ветер, который к заходу солнца притих и на скаку был почти неощутим. Пыль, поднятая копытами, не рассеялась и долго висела над

1Легендарный конь поэта, композитора Ахана-сери.

степью, как пуховая серая шаль. К. тому же следом за Кулагером мчались еще с десяток коней. Они то вырывались наголову вперед, то отставали и держались позади. Некоторых из них Монке узнал. На вспотевшие крупы коней легла пыль, и стало трудно угадать их масть, чалый это или пегий, каурый или игреневый.

Монке сперва был недоволен своим конем, и в душу его закралось сомнение. Кулагер часто фыркал и будто сам себя придерживал. Монке хотел держаться в первом ряду, зажал было ему бока коленями, но Кулагер не прибавил ходу. Мальчику хотелось ударить камчой по крупу коня, но он помнил настойчивый наказ Ахана: только не вздумай бить камчой Кулагера!

Монке скоро понял, что эти скачки не имеют ничего общего с обычными, устраиваемыми между аулами, в которых он не раз участвовал. Тут нельзя было придерживать коня, а затем пустить его, чтобы вырваться вперед. В этом состязании выиграет тот, у кого хватит сил и выдержки на все шестьдесят верст. Каждый из пятисот коней, участвующий в этих скачках, — прославленный скакун в своем краю, всегда получавший там первые призы.

Монке то и дело озирался, чтобы определить характер местности, и по правую сторону увидел густые заросли чилика. Это означало, что они прошли тридцать верст и одолели половину пути.

Настроение мальчика поднялось, и вспотевшая спина выпрямилась. В голове его зазвучала горделивая песня Ахана. Кулагер разошелся, тело его словно удлинилось и стало легче. Конь рвал поводья, грыз удила, холка его откинулась назад, морда вытянулась, и, разрывая воздух, он летел вперед. Монке до этого слабо держал поводья, а теперь накрутил их на руку и стал придерживать коня. Кулагер, словно озлясь на мальчика, широко раскрыл пасть. Монке оглядел плотный ряд летящих слева от него коней и заметил, что хотя они и не сбавили хода, однако с крупов, покрытых пылью, обильно стекает пот. Мальчик понял, что этим коням стало трудно бежать.

Постепенно Монке поотпустил намотанный на руку повод. Кулагер вырвался из ряда и полетел вдогонку четверке, опередившей их на значительное расстояние.

Монке с детства привык скакать на самых разных лошадях, но Кулагер его удивил. Когда лошадь бежит вскачь, то грива ее обычно шумит, и при каждом броске вперед в ушах всадника свистит ветер. У Кулагера шелковая грива вытянулась назад и неподвижно висела в воздухе, а встречный ветер ровно дул Монке в лицо. Волчий бег Кулагера был ровным, словно нить, пропущенная сквозь игольное ушко.

Вскоре Кулагер догнал переднюю четверку. Какое- то время Монке держался в хвосте Кулай-кока, потом потихоньку отпустил повод Кулагера, поравнялся с ним. Кулай-кок, несшийся с раздутыми ноздрями, краем глаз неодобрительно скосился на чужого коня. Черный мальчишка, в легких сапожках с длинными, до бедер, голенищами, тоже злобно смерил Монке и его коня взглядом. Он узнал Кулагера. Четверка лошадей была уже в черном поту, а на крупах заметны были белые хлопья пены. У пестрого коня пена слетала и с губ. Монке положил ладонь на спину Кулагера. Спина была горячей, но не потной. Пот только-только начинал выступать.

Мальчик, скакавший на Кулай-коке, взглядом подал знак всаднику Топай-кока, и тот, вырвавшийся вперед, зашел Кулагеру справа. Они стали с двух сторон зажимать Монке.

Монке улыбнулся мальчику с Кулай-кока. Они обменялись взглядами. Смуглый мальчик впивался глазами в Монке, дыхание его было прерывистым, и он с радостью бы застрелил соперника, если бы было чем. Глаза его сверкали от ярости.

Они долго скакали рядом, враждуя взглядами. У черного мальчика во всей вселенной был сейчас только один враг — Монке. В глазах этого ребенка, скакавшего на коне Батраша, не проглядывало ничего детского. Весь его облик выражал лишь одно желание: хоть бы тебя постигла божья кара и конь твой споткнулся и сломал себе шею! Монке чувствовал его вражду, но был уверен, что Кулагер только сейчас разошелся и всех обгонит. Тот, кто побеждает, всегда добрее. Взгляд Монке говорил сопернику, что незачем ему желать зла: «Я все равно тебя обгоню, а ты отстанешь. Хоть лопни, а это так. Еще немного, и ты не увидишь даже моей пыли».