Дом в степи — Сакен Жунусов

Старухи шепчут:

— Никак не может подняться. Что будет, что будет!..

— Может, хоть от радости встанет?

Мать, словно только и ждала этой минуты, медленно раскрыла глаза и долго, молча смотрела на меня. Видимо, она не сразу узнала меня, а может, просто не поверила.

— Пришел?- наконец еле слышно проговорила она. Подбородок ее задрожал, мне показалось, что она заплачет, но глаза матери оставались сухими.

Я ничего тогда не сказал, только брякнулся на железную койку, упал вниз лицом и целый день пролежал, не поднимая головы. Отвык я от дома и все здесь казалось мне чужим. Где был отец? Долго ли болеет мать? Но спросить у соседей я почему-то стеснялся.

Так прошел день. Чья-то рука зажгла подслеповатую лампу и поставила на печной карниз. Я слышал, как тихо сидели за столом мои братишки, слышал, как трещал фитиль и понимал, что лампа коптит. Надо было бы встать, но не хватало сил поднять голову.

Вдруг ребятня, резавшая что-то ножницами из бумаги, вскочила из-за стола и загалдела, запрыгала от радости:

— Дядя Султан!

— Дядя Султан пришел!

Приподнявшись на кровати, я увидел, что в дом вошел огромного роста крепкий человек, он вошел, низко пригнувшись в нашей маленькой двери, и детвора повисла у него на шее, на руках, обхватила за ноги. Я снова накрылся с головой. При моем появлении такой радости не было. Что же за человек, кем он приходится, что его встречают с таким восторгом?

Большой человек уселся, спросил о здоровье матери. Потом стал раздавать ребятишкам гостинцы. Наверно, это были конфеты, потому что они кричали, перебивая друг друга: «Петушок, петушок!» А Дуняша, сестренка моя, вдруг завизжала от радости:

— Мама, а мне на платье! Посмотри!.. Спасибо, дядя Султан!

Мне уже неудобно становилось лежать, будто в доме никого не было, и я откинул с головы одеяло. Гость негромко спросил у детей:

— А это кто?

— Это? Гриша.

— Вчера из Омска приехал.

— Ах, вон кто!- удивился гость,- Гриша… Ну, у вас большая радость. Разбудите-ка. Я ведь его еще не видел.

Ребятишки кинулись стаскивать с меня одеяло, затормошили, потянули с кровати.

У меня все еще болел разбитый рот, я поморщился и приподнялся, часто моргая от света лампы. Дядя Султан оказался совсем молодым парнем, он сидел на табуретке и, не отрываясь, смотрел на меня. Сначала я ничего не понял, разглядывая гостя, но потом увидел знакомые усы и — поверишь?- сердце у меня остановилось. Передо мной сидел Сулу-Мурт.

Мы долго разглядывали друг друга, не отводя глаз. Детишки притихли, зажав в руках гостинцы. Я был готов провалиться сквозь землю.

Сулу-Мурт поднялся, накинул на голову красный лисий малахай.

— В сарае мешок муки. Занесете потом,- сказал он и вышел.

Я не мог опомниться, не в силах был пошевелиться, а детишки снова принялись скакать, радуясь гостинцам. Особенно без ума была Дуняша. Сулу-Мурт подарил ей отрез яркого сатина с зелеными цветочками.

В тот вечер я долго сидел возле матери, и она, то и дело заливаясь слезами, рассказывала, что отца вот уж второй год как арестовала омская полиция. После этого она слегла и с тех пор не поднималась. Была у нее надежда, что отыщется сын, но от меня не было никаких вестей. Соседи не оставляли брошенную семью и помогали кто чем мог. Мать поминала добрым словом Султана и молила бога, чтобы он дал ему счастья и долгих лет. Без Султана ребятишки поумирали бы с голоду… Мать молила меня, чтобы я не оставлял теперь сирот и вывел их в люди. Да мне и самому нужно было начинать жить сначала.

С тех пор я окончательно покончил с воровством. А с Султаном мы вскоре подружились и так уж получилось, что стали с ним заступниками нашего аула…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ветер мотал на столбах фонари, и от палаток, выстроенных в ряд, в степь тянулись качающиеся, словно живые, тени. Иногда ветер задувал особенно сильно, и тогда казалось, что качаются не тени, а сама земля.

За палатками на небольшой вытоптанной площадке толкались, поднимая пыль, пары, и рыжий парень лениво и широко растягивал мехи баяна. При неровном свете фонарей, скрипящих на ветру, веснушчатое безучастное лицо парня походило на пестрое воронье яйцо.

Вечер только начался, и танцы в разгаре, но на кругу почти не видно женских юбок,- девчат в совхозе пока маловато. Парни, обнявшись попарно, неловко толкутся под удалую музыку баяна и задевают плечами тех, кому достались партнерши.

Халил, стоя в сторонке, наблюдал за танцующими.

Дома, в Кзыл-Жалау, среди своих сверстников и знакомых он чувствовал себя свободно и непринужденно, а здесь еще не освоился и почти никого не знал. И все же сидеть дома одному было тоскливо, едва заиграл баян, он вслед за всеми потянулся к площадке.

Из вагончика, поставленного на бревна, спрыгнула девушка и направилась к танцующим. Халилу показалось, что мотающиеся по земле тени качают девушку, и ей с трудом, как лодке в бурю, удается с этим бороться. Наблюдая за танцующими, она остановилась рядом с Халилом, и ему удалось как следует ее разглядеть. Лицо девушки как будто показалось ему знакомым, но он никак не мог припомнить, где ее видел. Волнистые светлые волосы свободно падали на плечи, и это заставило Халила смотреть не отрываясь. «Нет, другой цвет волос ей не подошел бы…» Черная куртка с открытым воротом сидела на девушке плотно

и ладно, как бы подчеркивая ее невысокую крепкую фигурку. Обута она была в туфли на низком каблуке.

Девушка заметила пристальное разглядывание Халила. Ей стало не по себе, и она несколько раз мельком взглянула на него, но в ее взгляде он не уловил ничего кроме откровенного дружелюбия и снова подумал, что они где-то виделись раньше. В это время от толпы ребят, стоявших возле баяниста, отделился совсем молоденький парнишка в неимоверно широких клешах и с напомаженной головой. Подойдя к девушке, он развязно поклонился:

— Мадам, прошу вас.

Тусклый свет блестел на его прилизанных волосах, и Халилу, молча наблюдавшему за всем, подумалось, что развязный этот парнишка похож на только что родившегося теленка, еще не успевшего обсохнуть.

Дружелюбное выражение в глазах девушки пропало, и она ответила сухо, совсем не глядя на парнишку:

— Во-первых, я тебе не мадам. А во-вторых, Жора, запомни навсегда: как бы ни была тебе девушка знакома, никогда не бывай с ней развязен. Понял? Иначе никто с тобой танцевать не станет.

Девушка говорила громко и отчетливо, словно рассчитывая, что ее услышат, и Халил обратил внимание на то, что громадный детина, стоявший в сторонке, на самом деле внимательно прислушивается к разговору. Халил знал этого парня, и теперь ему стало ясно, кто подослал к девушке напомаженного парнишку. Видя, что его посланец получил отказ, детина двинулся сам.

— Ласточка моя, пойдем потанцуем.

От него исходил густой запах бензина и водочного перегара.

Девушка отвернулась.

— Нет. Не пойду.

Детина потянулся было к ней, но девушка неожиданно сказала Халилу:

— Пойдемте танцевать!- и, схватив его за руку, увлекла за собой на круг.

Тут только Халил вспомнил, где он видел девушку: это было в день, когда в совхозе прокладывали первую борозду. Она вела трактор, и плуг резал маслянистый плотный пласт, оставляя за собой перевитый, словно девичья коса, разбуженный след перепаханной земли. Халил тогда не приглядывался к девушке,- весь совхоз в тот день бежал за трактором, радуясь и празднуя начало больших работ. Так, значит, эта решительная красавица и есть та самая трактористка? Тогда она не показалась ему такой красивой, скорее наоборот — толстая, неуклюжая, какая-то мужиковатая…

— Как вас зовут?- неожиданно спросила девушка.

— Халил,- пробормотал он и тут же уточнил: — Халил.

— А меня Тамара.

От нее исходил тонкий запах духов, и Халил, разглядывая ее совсем близко, удивился тому, что жесткий степной ветер и солнца вообще не тронули ее нежного лица. Нет, она совсем не походила на ту неповоротливую девушку на тракторе. Эта была легкой, подвижной, чутко улавливающей малейшее движение партнера.

Застенчивый и замкнутый, Халил всегда робел при знакомствах, и требовалось немало времени, чтобы он освоился и разговорился. Потом он становился весел и доверчив, и не было в компании человека более веселого, чем он.

Тамара, разговорившись, чем-то напомнила ему уехавшую Акбопе, и он, становясь с каждой минутой проще и непринужденней, уже расспрашивал ее, кто она и откуда и каково ей живется на далекой от родины казахской земле.

Сильный толчок едва не сбил их с ног. Держась друг за друга, они отлетели в сторону. Чьи-то руки поддержали их, не дали упасть. Верзила-тракторист, обняв

какую-то плотную женщину с широкой спиной, нацеливался толкнуть с другой стороны.

Тамара сняла с плеча Халила руку и сузившимися глазами долго смотрела на верзилу. Он, не переставая танцевать, оскалился:

— Что, не узнаешь?

— Узнаю,- вздохнула девушка и увела Халила с круга.

Неприятное происшествие на площадке окончательно испортило настроение обоим. Халил видел, что девушка удручена еще больше, чем он, и, чтобы как-то разрядить тягостное молчание, спросил:

— Тамара, вы не ушибли ногу?

Девушка грустно усмехнулась:

— Вы удивлены, что я прихрамываю? Это у меня с детства.

Простой безыскусный ответ заставил Халила побагроветь. «Как же я во время танцев-то не заметил?!» Он смешался от своей оплошности и до самого вагончика, где жила девушка, не проронил ни слова. Теперь на самом деле заметно бросилось в глаза, что девушка при каждом шаге невольно припадает на одну ногу.

Они остановились и стали прощаться.

— Ты расстроился?- спросила Тамара, вспомнив происшествие на танцах.- Не огорчайся. Это он, видишь ли, характер показывает. Непутевый парень. Остальные ребята у нас совсем не такие. Вот увидишь, когда сойдешься поближе.

Халил медленно побрел домой. Шум голосов на площадке, звук баяна становились все тише. Дома еще не ложились,- в окнах еле заметно теплился свет керосиновых ламп.

Что-то чернело возле запертых ворот, и Халил вначале подумал, что это поленница кизяка, но, подойдя ближе, увидел целый табунчик привязанных лошадей. В доме были приезжие.

Лошади звякали уздечками, всхрапывали, отгоняли, резвившихся рядом жеребят.

Из ворот вышли двое — отец и еще кто-то. Халил поспешил спрятаться, тесно прижавшись к забору, и они прошли мимо, не заметив его. Поздний гость, как заметил Халил, был одет по-зимнему: в толстых кожаных шароварах и теплом малахае.

— Так, значит, я поехал, Кареке,- сказал гость, подходя к лошадям.

— Счастливого пути. А зря едешь на ночь глядя. Заночевал бы.

— Кареке, разве сейчас время разлеживаться? Поеду к лошадям.

— Ну, смотри,- отвечал отец.- Где сейчас лошади? На Жаман тузе? Самое лучшее, что нам осталось. Всю степь распахали.

— Да ну. Для пастьбы еще найдутся места. Вокруг «Жана Талапа» не шибко-то распашешься. Недавно там Райхан была, говорила с людьми. Есть слух, что совхоз наш превратят в животноводческий. Только вот места у нас не для скотины. Ну да Райхан-то знает. Она же местная, здешняя. Здесь родилась и выросла.

Гость отвязал жеребца и стал подтягивать подпругу.

— Что ж, правильно решили,- проговорил Карасай, доставая из-за пазухи широкий теплый кошелек. Он порылся в кошельке и вынул несколько новеньких хрустящих бумажек. Приблизившись к гостю, Карасай сунул ему деньги за пазуху.- Вот, спасибо тебе за все. В долгу я никогда не останусь. Как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком… Станет ваш колхоз животноводческим, заберешь коней назад. У меня самого силы теперь, знаешь какие,- кроме тебя пасти их некому. Да и зять твой, думаю, тоже доволен.

Гость с усилием затягивал подпругу и не очень внимательно слушал, что говорит ему хозяин. А говорил Карасай больше намеками, недомолвками, и гостю это не нравилось. В сердцах он так сильно дернул подпругу, что жеребец завертелся на месте.

— Тпру, стой проклятый!- и табунщик рванул за узду. Жеребец, беспокойно мотая головой, присмирел.

Затянув ремень, гость поправил седло, затем достал из-за пазухи деньги Карасая. С минуту он молча вертел их в руках.

— Кареке, я еще не нищий без куска хлеба. Слава богу, есть-пить у меня найдется и, может быть, даже не хуже, чем у кого другого. И не дай бог, чтобы мне пришлось когда-нибудь побираться.

С этими словами он вернул деньги хозяину.

— О чем ты говоришь?- запротестовал Карасай.- Да спасет тебя аллах…

— Кареке, я прошу от вас только за свой труд. Пять лет я пасу ваш скот, и еще ни одна голова не пропала. Стадо растет и все прибавляется, и я думаю, что моей вины перед вами никакой нет.

— И все же вы мне когда-то пообещали, и это обещание длится до сих пор… А это вы заберите. Этого не только пять лет, а даже пять моих ночей бессонных в буране, не стоят. Чем так, я лучше ничего не возьму.

Табунщик неуклюже задрал толстую ногу в стремя, но едва коснулся, как легким быстрым движением оказался в седле. Жеребец под ним затанцевал. Карасай порылся в кошельке и достал еще одну бумажку. Но гость разбирая поводья, даже не взглянул на деньги.

— Кареке, если хотите держать своих лошадей в совхозном табуне, поговорите с новым директором. Или с Райхан. Теперь вся власть у нее. Скажет — возьми, возьму. А так… хватит, я достаточно ждал вашей платы.

Карасай медленно сложил деньги обратно в кошелек.

— Воля твоя. Не хочешь — не надо. Ты думаешь, этот скот весь мой? Как бы не так! А зятя твоего, председателя! Или забыл?

Табунщик резко дернул поводья, и жеребец закружился, ударил копытом в землю.

— Кареке, вы с Косимановым совсем нас запугали. Но ничего. Пусть-ка он еще раз попробует! Вы знаете,

дважды обрезание не делают…- и он поскакал прочь, волоча за собой по земле длинный курук.

Карасай постоял, глядя ему вслед, и покуда слышен был добрый топот копыт, старику чудилось в нем грозное предостережение табунщика: «Пусть-ка еще раз попробует!»

— Пес!- сквозь зубы процедил Карасай.- С жиру бесишься?

Он заметил подошедшего Халила и быстро обернулся.

— Ты, что ли? Где это тебя носит в полночь?

— Так, бродил…- промямлил Халил и хотел проскользнуть мимо отца в ворота, но тот остановил его.

— Постой-ка… Иди, поговорить надо. Они обошли притихший табунчик лошадей и присели на разбитую тележку, снятую с колес.

— Слышал, как он разговаривал со мной?- спросил Карасай.- Как скоро собачий помет станет лекарством!

Халил чувствовал, что отец весь дрожит от гнева. Старик трясущимися руками насыпал на ладонь табаку, быстрым заученным движением отправил за губу и, сморщившись, звонко сплюнул. Он все не мог успокоиться после разговора с табунщиком.

— Коке, чьи это лошади?- спросил Халил, чтобы переменить разговор.

— Погоди,- отмахнулся сердитый Карасай.- Сейчас узнаешь.

Молоденький стригунок уже несколько раз порывался подойти к сидевшим людям, но никак не осмеливался. Наконец он робко приблизился к Карасаю и, вытянув шею, стал обнюхивать его плечи, грудь. Старик осторожно, чтобы не вспугнуть, поднял руку и запустил пальцы в мягкую шелковистую гриву жеребенка. Он долго гладил его, расчесывал, трепал, и от сердца постепенно отлегло.

— Эх, святая душа — вся эта скотина. Недаром говорят, сынок: скот — радость для глаз.