Дом в степи — Сакен Жунусов

Миновал долгий день, и с вечера самец тронулся на охоту. Всю ночь он рыскал по скудным окрестностям, нюхая налетающий издалека ветер, но не находил поживы его чуткий, всегда влажнеющий нос. Только под утро, на самом рассвете, он заметил на низеньком кустике чия нахохленную сову; незаметно подкрался и схватил. Полетели перья, волк разорвал птицу пополам и проглотил в два приема. Маленький комочек теплого вонючего мяса лишь раздразнил аппетит огромного зверя.

Двое суток кряду гонял волк по степи. Несколько раз он осторожно приближался к аулу, преодолевая ненавистный запах человека. Но в ауле все было заперто и тихо. Обшаривая степь, он то и дело натыкался на грохочущие железные дома, и ночью они ему казались еще страшнее, чем днем.

Злой, измученный, голодный возвратился волк в логово. Волчица, карауля оставшихся детенышей, не могла уйти далеко и целыми днями охотилась поблизости на мышей. Заметив самца, она выбежала ему навстречу, с надеждой и радостью повиливая хвостом. Но самец ничего не добыл, и волчица уныло поджала хвост. Раньше, когда он возвращался сытым и с добычей, он обычно ласково обнюхивал подругу, игриво покусывал ее за загривок, но сегодня он только зыркнул на нее злыми глазами, проскользнул в логово и лег, свернулся клубком.

Возле норы на холмике из желто-белой глины играли и грелись волчата. Из шестерых детенышей остались лишь они двое, и теперь им было вдоволь молока. Они окрепли, поднялись и отвердели кончики их серых ушей. Волчата барахтались, радуясь жизни, и подкатились к дремавшему самцу. Сначала они попытались

взобраться на волка, но скатились, потом принялись теребить его за ухо и за хвост. Не открывая глаз, волк грозно и негромко прорычал, однако волчата продолжали забавляться, дергая и кусая его. И тут злость отощавшего, отчаявшегося зверя нашла себе выход. С налитыми глазами, с шерстью, вставшей дыбом, он вскочил и сбросил с шеи игравшего волчонка. Одним разом он перекусил ему хребтишко и тут же хватанул за морду бросившуюся к нему волчицу. Он был страшен, и волчица отступила в глубь норы, забилась и прикрыла собой единственного детеныша. Так пролежала она весь день, ни на шаг не отпуская от себя волчонка.

Наступила третья голодная ночь, и в предрассветный тихий час, когда стала бледнеть и скатываться луна, два зверя рядышком вышли на поиски добычи. Никогда раньше не давалось им пропитание с таким трудом. Они забыли время, когда каждая ночь приносила легкую добычу, и тогда день они проводили в прохладной яме, скрываясь от глаз и отдыхая.

Теперь они совсем лишились сна, потому что жестокий голод допекал их и гнал на поиски пищи.

Место, где волки облюбовали себе логово, было богато озерами. На рассвете над уснувшими водами потянул свежий ветерок, зашумели камыши, и в час восхода загоготали гуси, закрякали утки, раздались звонкие протяжные клики лебедей. Слушая эти смешавшиеся голоса занимающегося дня, волки различали и знакомые, так напугавшие их грубые звуки ползающих по степи громадных железных домов. Трактора в тот ранний час также завели свою нескончаемую песню.

Держась по привычке подветренной стороны, волки обошли озеро и углубились дальше в степь. Но на пути пока попадались одни пересохшие кизяки, настолько давние, что черви вконец источили их. Неожиданно изголодавшееся чутье зверей обнаружило близкий теплый запах, и волк первым, роняя слюну, бросился вперед. Сильно отталкиваясь своими

железными лапами, он взлетел на пригорок и сразу увидел пасущихся лошадей. Он не поверил удаче,- возле коней не было ни одного человека, хотя сегодня его не остановил бы и человек.

Оба, волк и волчица, нырнули в широкую балку и, проскакав недолго, так же стремительно вынеслись наверх. Голод гнал их, и они были в неукротимом азарте охоты. Несколько ласточек с испуганным писком пронеслись над лошадьми, но животные, не чуя опасности, продолжали мирно пастись.

И лишь когда волки выскочили из балки, лошади захрапели и в ужасе попятились.

Не сбавляя хода, волк бросился к жеребенку и одним рывком свалил его. Рыжая кобылица, в диком страхе взвившись на дыбы, разорвала путы и пустилась вскачь. За ней понеслись остальные лошади. Волки, длинными бросками догоняя свои жертвы, скакали чуть в сторонке. Самец, приноравливаясь к бегу, несколько раз пытался наскочить на черную спутанную кобылицу, но всякий раз встречал грозные копыта. Тогда он обогнал ее и забежал спереди. Неловко прыгая, кобылица прянула в сторону, однако волк успел вцепиться ей прямо в губы и, как ни металась несчастная жертва, он крепко держал ее, упираясь всеми, лапами в землю. Он был стар, силен и опытен, и этот давнишний прием перешел к нему от далеких предков. Лошадь теперь была обречена, потому что от боли и страха она стала вырываться и сильно тянуть назад; только этого и надо было волку,- он вдруг резко разжал клыки, и лошадь опрокинулась, подставив беззащитное жирное брюхо. Метнувшись, как кошка, зверь распорол лошади живот. Он даже не стал приканчивать свою жертву. Задыхаясь от голода и жадности, он рвал теплое мясо, глотал горячую кровь и наконец добрался до лакомых мест, сплошь заросших толстым слоем жира. Глухое урчание послышалось из самой утробы зверя. Он дал себе волю, насыщаясь за все эти голодные дни.

Рядом, свалив резвого стригунка, урчала и давилась кусками отощавшая волчица.

В это время со стороны синевшей вдалеке рощи Малжана показался прыгающий на кочках мотоцикл. Карасай издали почуял несчастье и крикнул Халилу, чтобы прибавил хода. Мотоцикл вихрем полетел по бездорожью.

Волки подпустили людей почти вплотную. Задрав худые зады и упираясь всеми лапами, звери рвали мясо и торопливо глотали. Мотоцикл подлетел и остановился. Волк и волчица, озираясь на ходу, тяжело потрусили к балке.

— Проклятые!- отчаянным голосом закричал Карасай, в бессилии глядя, как уходят звери и, не отрывая глаз от растерзанной скотины.- Только этого мне не хватало… Боже, какую ты еще беду пошлешь!

Чалый жеребец с разорванным пахом подошел совсем близко и, словно жалуясь, уставился на хозяина влажными кроткими глазами. Карасай, не переставая ругаться, сжимал кулаки. Внезапно ноги жеребца подкосились и он рухнул на землю.

Смотреть на такое разорение не было сил. Халил не выдержал и отвернулся.

Женщину, вступившую в калитку, Карасай встретил настороженно,- он не любил чужих в доме. Мало того, что весь этот сброд, съехавшийся за каким-то дьяволом в тихую степь, перевернул всю его жизнь, так нет, им этого мало,- они еще и во двор лезут!.. Однако нелюдимость старика нисколько не обескуражила гостью.

— Хозяин,- певучим голосом завела женщина, быстро оглядываясь по сторонам,- какая у вас благодать. А что творится у нас в палатках! Грязь, сырость, холод. Забыла уж, когда и спала по-человечески. И со здоровьем,- слышите? Насморк, кашель,- ужас! Что хотите заплачу,- только уступите комнату. Не могу я больше в таких условиях…

Жалуясь, она не отпускала его взгляда, и Карасай надменно шевельнул ноздрями. Чем собирается прельстить его эта гладкая, как раскормленная кобылица, баба? Платой? Да он плевал на ее жалкие гроши! Подумаешь, доход…

— Этот дом ставился для себя,- сдержанно ответил он, избегая смотреть в ее светлые настойчивые глаза.- И не знаю, как у вас, а у нас нет обычая жить за счет квартирантов.

С этими словами он бесцеремонно выпроводил ее за ворота. Нахальный народ! После ухода женщины Карасай даже след ее окурил, чтобы заказать дорогу обратно.

Теперь, глядя на изорванных подыхающих лошадей, Карасай вспомнил о недавней просительнице и заторопился в поселок. Он знал где искать ее и, заявившись в рабочую столовую, попросил вызвать заведующую.

— Маржа,- вежливо поклонился он, прикладывая руку к сердцу,- не стоит обижаться на старика. Такая жизнь пошла,- разве удержишься…

— Что вы, какие пустяки,- рассмеялась Япишкина.— Я человек незлопамятный.

Она не понимала, что вдруг привело к ней этого нелюдимого сурового человека. Вчера он не захотел даже выслушать ее и попросту выгнал со двора.

— Грязно вы живете,- сам видел. Разве можно? Комната у меня свободная, можно договориться… Только никаких денег мне не надо!- тут же предупредил старик.

Медленным изучающим взглядом посмотрела она в его глаза.

— Ну-ну, хорошо… я думаю — договоримся.

Карасай обрадовался.

— Конечно! Зачем считать от кого кому перешло? Выставив белый пухлый подбородок, Япишкина с легким сердцем рассмеялась.

— Кому, как не торговому работнику лучше знать прибыли и убытки?

В тот же день в доме Карасая явилось несколько женщин-поварих и быстро, дружно побелили комнату. К вечеру с небольшим багажом пожаловала и квартирантка.

А на другой день все мясо подохших лошадей Карасай отвез на склад совхозной столовой. Квартирантка оказалась нужным, незаменимым для дел человеком.

Однако, радуясь удаче и заранее подсчитывая всю будущую прибыль, Карасай и подумать не мог какую роль суждено сыграть в его судьбе этому, казалось бы, выгодному знакомству и какой оборот примут события в течение самого недалекого времени.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Воскресную базарную толчею не разогнал и полуденный зной.

Раньше на маленький базарчик в Кзыл-Талау съезжались лишь старики и старухи из окрестных колхозов, привозившие на продажу разную мелочь с огородов: семечки, огурцы, морковь. Торговля была копеечной, и к полудню базар закрывался. Теперь же, с приездом новоселов, на вытоптанной пыльной площади народ толчется до самого вечера. Приезжие, запасаясь в дорогу, забегают в магазины и лавки, плотно обступают столы, на которых чего только не навалено. Даже краснобокий душистый апорт не исчезает с районного базарчика, а прежде местные видели его лишь раз в году по случаю приезда какого-либо столичного родственника. Вокруг столов с яблоками день-деньской вьются ребятишки, не в силах оторвать блестящих глазенок от соблазнительного лакомства.

Халилу досталось место рядом со стариком, продававшим кумыс из черной грязной сабы. Собираясь на базар, парень оделся будто на гулянье: новенький костюм, поверх пиджака выпущен ворот белой

рубашки. Изнывая за столом, на котором разложена белая, как снег, жирная баранина, он меньше всего походил на горластого засаленного мясника — касапчи. Никогда раньше ему не приходилось торчать за прилавком, и от стыда он не знает куда девать глаза.

— Эй, паренек, почем мясо?- то и дело окликают покупатели. Халил вздрагивает, растерянно озирается и еле слышно бурчит что-то под нос. Пропади она пропадом эта торговля! Как назло, часто подходят знакомые, и тогда Халил готов провалиться сквозь землю.

Кучка стариков, сидевших неподалеку в тени, принялась высмеивать соседа Халила, растрепанного торговца кумысом.

— Эй, Машрап, что это заставило тебя притащиться на базар?

— Чем драть деньги за священное питье, лучше бы угостил нас!

— Ну да, он, видно, разбогатеть надумал.

— Вот человек, одной ногой в могиле стоит, а чем занялся.

Пощады от стариков не было, и сосед Халила сдался: тряся реденькой бороденкой на крохотном подбородке и повторял, что хотел выручить лишь на чай и сахар для старухи, он налил насмешникам по чашке кумыса. Старики, потягивая взбитый желтый напиток, оставили его в покое и взялись за Халила.

— Эй, а ты никак сын Карабета?

Халил настороженно кивнул.

— Ну вот, мало ему омского базара. Он еще и на наш базар разинул пасть.

— Видно, правду говорят, что ни одна денежка не минует кармана Карабета!

— А скажи-ка, сынок, дома-то, наверное, уже целый сундук. Вы что, гноить их собираетесь?

Халил, затравленный вконец, не знал что и отвечать. Он вспомнил, что дома действительно имелся

небольшой обитый медными полосами сундучок, в который отец всякий раз прятал базарную выручку. Уж не на этот ли сундук намекают ядовитые старики?.. К. счастью, напившись кумыса и подобрев, старики забыли о Халиле и разговорились между собой. Но разговор их все равно о Карасае, и Халил, молчаливо присутствуя, вынужден слушать, что говорят об его отце.

— Денег у Карабета — счет потерял! И полон двор скота. Только и знает, что продавать да деньги загребать.

— Однако в такую жару его никогда из дома не вытянешь. А тут… Видно, что-то поджимает его.

— Что поджимает? Ясно что. Рядом с ним совхоз образуется. А «Жана Талап», говорят, присоединяется к совхозу. Где ему теперь пасти свой скот?

Старики еще долго рассуждали, на разные лады перемывая косточки Карасаю. Халила удивило, что все, кто принимал участие в разговоре, отзывались об отце с ненавистью. За что они так ненавидят его? Сам Халил никогда не задумывался ни о характере отца, ни о его поступках. Он любил его как мог и всю жизнь был уверен, что отец пользуется у окружающих непререкаемым и заслуженным уважением. И вдруг… Даже неприятное прозвище отца Карабет, которое часто повторяли старики, принимало сейчас какое-то иное, двусмысленное значение: черноликий, человек с черной душой. Все это было ново для Халила, неожиданно и западало глубоко в душу.

После полудня, когда зной пошел на убыль, Халил плюнул на торговлю, накрыл тряпкой мясо и ушел, попросив старика-соседа присмотреть. Он направился в шашлычную. Прежде в здешних краях не знали и не видели, что это за невидаль такая — шашлык. Но вот весной, едва в степь потянулись новоселы, в самом углу базара задымила жаровня. В низеньком саманном домишке, где раньше продавали книги и учебники,

обосновались двое шустрых армян. Над дверью появилась вывеска на двух языках, в самом помещении стало тесно от больших бочек с вином. Расторопные продавцы в измазанных халатах бойко наливали стаканы и пучками снимали с огня палочки прожаренного мяса. Заведение понравилось, и там до самого закрытия базара стал толпиться народ.

Войдя в шашлычную, Халил хотел было протолкаться вперед, но его окликнули и грубо схватили за плечо.

— А ну в очередь! Куда прешь?

Халил, высматривая кого-нибудь из продавцов, отступил к двери.

Один из армян сегодня подходил к Халилу и долго прохаживался возле стола, на котором лежали четыре освежеванные бараньи туши.

— Послушай, дорогой, сегодня жара и мясо испортится. Давай-ка я заберу у тебя все оптом.

Но Халил побоялся продешевить и отказал покупателю, а сейчас пришел просить сам.

Шашлычник, приходивший утром, сразу заметил Халила, однако не подал и вида. Пришлось проглотить обиду и подождать. Лишь через некоторое время армянин улыбнулся, показав целый ряд золотых зубов, и поманил Халила.

— Проходи, проходи, дорогой. Садись сюда, на бочку. Пить захотел? На, выпей,- и протянул стакан с вином.- Бери, бери, платить не надо. Я угощаю.

Халил не успел опомниться, как в руке у него оказался липкий стакан с бурым, цвета таволги, вином. Пока он осматривался, не зная, куда отставить стакан, армянин протянул ему палочку горячего душистого шашлыка.

— Пей, пей, не задерживай,- поторопил продавец!- Стаканов не хватает.

Тут же из разных углов закричали нетерпеливые голоса:

— Товарищи, давайте поскорее!

— Тут вам не ресторан, рассиживаться!

— Разговоры потом. Эй, там, в углу. Вы скоро?

Пить вино Халилу доводилось лишь однажды — на вечеринке в честь окончания школы. Но он тогда не то чтобы опьянел, а и вкуса вина не почувствовал. На этот раз ему совсем не хотелось пить, но кругом было столько пьющих, к тому же его торопили с посудой,- он поднес вино к губам и неторопливо, маленькими глотками вытянул стакан до дна.

От посетителей, уже побывавших в шашлычной, Халил слышал, что вино тут неважное, почти одна вода, однако выпив стакан, он облизнул губы и утерся,- вино показалось ему сладким, будто чай с сахаром, и слегка терпким. «Кажется, в самом деле слабовато,- подумал он.- А может, оно и должно быть таким…»

Шашлычники были заняты своим делом и, казалось, совсем не обращали на Халила внимания, однако стоило ему допить стакан, как в руках у него оказывался новый, полный до краев, и армянин, угощая, дружески подмигивал ему и улыбался. Так, со стаканом в руках, Халил просидел на громадной прохладной бочке до самого вечера.

Кончив торговлю, шашлычники заперли дверь, вывалили кучу измятых денег и принялись считать выручку. Ловко раскладывая деньги, армянин, угощавший Халила вином, то и дело посматривал на него и весело скалил золотые зубы. Халил тоже улыбался, и мало-помалу ему стало казаться, что золотых зубов у шашлычника гораздо больше, чем на самом деле, и все они какого-то зловещего красноватого, оттенка. Потом ему стали мерещиться не один, а несколько улыбающихся ртов, набитых золотом, и Халилу это показалось настолько забавным, что он принялся хохотать. Шашлычники, тот и другой, представлялись ему веселыми ребятами, у которых ни на минуту не закрываются рты. С такими чудесными людьми хотелось говорить по-дружески, они поймут и помогут в любом деле, в любой беде. И Халил, еле подыскивая нужные слова, рассказал зачем он явился в шашлычную.

— Дорогой,- сказал, прикладывая руку к сердцу, торговец,- ты пришел слишком поздно. Почему не отдал, когда я просил? Я же просил тебя! А теперь взять не могу, не обижайся. Я договорился с другим человеком. В такую жару нельзя много брать, хранить негде. Извини, помочь не могу… Ты расстроился? Э, зачем так? На, лучше выпей! Пей, пей, дорогой. Кавказское вино, хорошее вино. Пей!- И он протянул расстроенному парню стакан.