Дом в степи — Сакен Жунусов

Может быть, в него ударила молния? Несколько лет назад возле Жыланды на глазах у Кулагера погибла кобылица. Раздался страшный грохот, небо раскололось, все вокруг на мгновение стало белым-бело, и красная кобылица, что паслась под дождем, тут же рухнула наземь. Жеребенок, который прятался под ее брюхом, остался жив и, взвизгнув, в ужасе бросился бежать.

Но ведь сегодня небо было ясным… Откуда же могла взяться молния? И все же человек так не мог поступить. Ведь, не боясь нависших копыт, он, рискуя жизнью, разнимает двух дерущихся жеребцов. Кулагер твердо знал, что человек не способен на коварство, что он рожден, чтобы делать животным добро…

Эти мысли беспорядочно проносились в голове Кулагера. Перед его затуманенным взором обрывками возникала вся его жизнь. Монке очнулся и, хромая, подошел к коню. Он уткнулся в него, словно жеребенок. Мальчик разорвал на себе рубашку, которую ему по дороге купил Ахан и приложил ее к виску Кулагера, пытаясь остановить кровь, и рыдал, как верблюжонок. Дыхание Кулагера стало прерывистым. В груди послышался хрип. Ливень, пронесшийся над степью, смыл с его глаз кровь, и Кулагер в последний раз взглянул в темное небо. Он попытался напоследок заржать, призывая Ахана. Но хотя губы его шевелились, звука уже не было. Его сковало, и он стал деревенеть.

Издалека донесся конский топот, а потом Кулагер у самого уха все же услышал дрожащий голос хозяина:

— Карагым! Канатым! Свет! Крыло мое!

Кулагер через силу поднял голову и подставил морду рукам хозяина, который кубарем скатился с коня и опустился перед ним на колени. Одежда на Ахане была мокрой, будто вымочена слезами, струившимися из его глаз. Кулагер пытался заржать. Он хотел сказать: «А, добрался, нашел меня… Не оставил меня одного в степи, успел… Что ж, настигла меня смерть… Теперь береги хоть себя…»

Однако на этот раз из его губ не вырвалось ни звука, они только слегка пошевелились и замерли, полуоткрытые. Но Ахан все понял. Ахан услышал то, что на прощание хотел ему сказать Кулагер…

Судорожно дернулись копыта. Кулагер вытянулся и замер. В открытых глазах поблескивала кровавая слеза, так и не успевшая скатиться. Эта слеза коня дрогнула и будто ожила, когда на нее упала слеза Ахана. Сери глухо вскрикнул и в отчаянии закрыл безжизненные глаза своего верного друга, с которым десять лет был неразлучен.

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ ОРЛА КАРАТОРГАЙ

Ахан проснулся от громкого птичьего писка. Узнал сразу по голосу: это верещал старый беркут его Караторгай. Ахан молчал, глубоко задумавшись о чем- то. Вот беркут еще раз пролетел над кошем, продолжая пищать. Еще круг…

На этот раз он коснулся коша1 крылом и больше уже не возвращался. «Сесть не может. Бедный Караторгай состарился, стал немощным. Усох весь, съежился, силенок теперь у старого орла, небось, не больше, чем у кобчика. Птица старится подобно человеку: прежде всего глаза теряют блеск и остроту, мускулы, когда-то налитые и эластичные, становятся дряблыми, жилы слабеют. С потерей сил, переливавшиеся когда-то перья редеют, становятся тусклыми, торчат как попало. Нынче беркут толком и не слинял, как раньше. Мертвый пух не выпал полностью до самой осени. Крылья облезли, хвостовые перья стали совсем жидкими, будто беркута общипали…»

Теперь грозная когда-то птица, без колпачка на клюве, целыми днями прыгала, как сорока, на двух ногах возле очага, поклевывая отброски пищи.

Кош — маленькая юрта-палатка.

Иногда, словно боясь света, забивается в самый темный угол коша, за ручной сундучок и долго лежит там, пока Ахан не вытащит его на свет. И это беркут, чей размах крыльев был намного длиннее размаха человечьих рук!

Сегодня Ахан тоже посадил беркута на край повозки возле коша. Теперь он не то, что в былые годы, не постукивает грозно клювом, не взмахивает крыльями, пытаясь взлететь. Если он раньше, паря под самым куполом небес, похожий на точку, мог безошибочно разглядеть пуговицу на земле, то теперь, подобно подслеповатому старцу с бельмами на глазах, лишь смутно различающему то, что находится перед самым носом, Караторгай тянет шею к земле, пытаясь что-то разглядеть, но, боясь спрыгнуть, крепче сжимает пожелтевшими когтями деревянный выступ повозки и засыпает. Потускневшие влажные глаза его то закрываются, то открываются и вдруг он испуганно вздрагивает и поспешно поправляется как петух, сорвавшийся с насеста. Посидит, лениво уставившись в одну точку в каком-то забытьи и опять задремывает. Неспособную уже самостоятельно взлететь жалкую птицу Ахан сегодня тоже снял с телеги и, покачав, подбросил с рук повыше, чтоб она хоть немного размяла крылья. Беркуту, повисшему в воздухе, невольно пришлось махать крыльями и вскоре он поднялся в небо. И хотя взмыл он не так высоко, как делал раньше, Караторгай расправил крылья и, паря как коршун, стал делать большие круги. Это тоже обычное занятие для него. С наступлением вечера снижается и возвращается к кошу.

«Должно быть, крылья устали у бедняги, но сесть боится, уже не раз садился неудачно, вот и пищит со страху. А сейчас, наверное, опять набрал высоту».

Прошло время, достаточное для того, чтобы вскипятить молоко. Ахан лежит и молчит. Как далекий мираж перед его глазами проплыли дни молодости, когда он вел жизнь сери, веселую и беззаботную и напропалую охотился с этим беркутом, подаренным ему Алибеком. Как постарел Караторгай! Эта мысль постоянно вызывала у Ахана в душе печаль и огорчение. Где-то в глубине памяти жила некая мелодия, которую он забыл уже давно. Но вот услышал он крик орла, и она вновь всплыла. Причем ни начала у нее, ни конца, а просто как навязчивая тень песня: «Ты кричишь, бедняга, не в силах приземлиться…» И все, на этом песня обрывается. На сей раз она, кажется, нежная, плавная, издали накатила на певца, едва трогая печальные струны сердца, и опять рассыпалась, исчезла. Иногда она появляется неожиданно и кажется Ахану чужой, уже слышанной от кого-то и тогда его сердце равнодушно молчит. Но бесследно песня эта не исчезает, нет-нет да пролетит, обдав грудь тихим веянием как крыло летучей мыши в ночи. «Ты кричишь над землею, бедняга…» Ну, а дальше что?!. Ахан разозлился. Его бесило, что эта бессмысленная, бесполезная мелодия с какой-то строкой слов никчемной вертится в голове, и он никак не может от нее избавиться. Так злятся на старого друга, которого ждешь один в степи, а он не идет, хотя и обещал быть.

Ахан ворочался с боку набок, песня эта жгла его, как уголек, попавший за пазуху, и вдруг он услышал резкий орлиный клекот примерно на той высоте, где сейчас мог летать Караторгай. И такой же молодецкий и грозный какой издавал Караторгай, когда был ухожен и молод. Четкий и властный звук, который, казалось, разрезал осеннее чистое небо, как клинок. Ахан не заметил, как вскочил и выбежал наружу. Сердце сжалось — не то от страха, не то от радости. Если бы беркут, собрав все силы, решился на свою последнюю орлиную охоту, то как Ахан порадовался бы за старого друга!.. А боялся он другого: истинные орлы, прощаясь с хозяином перед своей смертью, издают именно такой звук…

Нет, на этот раз клекот издала другая птица. Откинув голову, Ахан всматривался в глубокое небо и увидел, что к Караторгаю стремительно подлетела незнакомая птица, слегка коснулась его крылом и тут же, по кривой, легко взмыла вверх. «Совсем юный птенец орла. Дикий, должно быть», решил Ахан. Орленок — точь-в-точь как Караторгай в молодости — с громким треском складывает крылья в вышине и стрелой падает вниз и в тот же миг, словно выгнувшись, набирает высоту. Орлы играли в такой вышине, что снизу казались двумя родинками на лике небес.

Увлекаемый юным собратом Караторгай изо всех сил старался не отстать от него и они удалялись все больше в сторону леса…

Тихий полдень. В степи ни ветерка. На глади Косколя даже ряби нет. Молчат и птицы. «Должно быть, вернулись с мест кормления и теперь на заводях в середине озера тихо выцеживают водоросли». Лишь несколько птиц — кезкуйруки и куладыны — кружат над своими гнездами, оберегая птенцов.

На ближнем берегу сидит Ыбан. Голая спина его поблескивает, когда он наклоняется вперед и откидывается назад. «Стирает, бедный мальчик». Ахан не спеша подошел и остановился позади него. Глухонемой сын его не услышал, как он подошел. На берегу, на траве с усыхающими стеблями лежат несколько мокрых рубашек — Ахана и Ыбана, старое, вылинявшее шелковое одеяло.

Ыбан стал тащить из чистой воды, налитой в широкий астау (корыто) толстое одеяло, подбитое шегре- нем. У худого, невеселого с лица мальчишки и движения ленивы. Он стал выжимать одеяло своими тонкими пальцами — не хватает силенок. Ахан молча взял одеяло за другой конец и они вдвоем выкрутили его.

Когда вышел из коша, Ахан заметил нескольких проезжих, огибающих озеро: три телеги, одна из них крытая повозка, в сопровождении десятка всадников.

Они ехали по бездорожью, подминая густой типчак, и Ахан, решив, что это заплутавшие путники, не обратил особого внимания. Теперь же он увидел, что они обогнули озеро и неподалеку, на крутом склоне косогора распрягают лошадей.

Трое, вышедших из крытой повозки, направились в их с Ыбаном сторону. Женщина, мужчина и мальчик лет пяти. «Что за люди? Откуда-нибудь издалека, видно из тех, кто не знает Ахана и что не слышал, что на этом озере водятся пери и всякая нечисть. Знали бы, бежали, сломя голову, не то что делать привал, распрягать лошадей…»

Ахан в последнее время неохотно встречался со случайными проезжими, как человек, который и впрямь прячется от глаз людских, чувствуя за собой груз тяжких провинностей перед ними. Он уже привык к молчаливой беседе с безъязыкой степью, озером, деревьями, к разговору жестами с глухонемым сыном Ыбаном и другого общения ни с кем не искал. Может быть, поэтому он не поднял головы, когда путник приветствовал: Ассалау магаляйкум!- и продолжал с сыном выкручивать одеяло. От человеческого голоса, не слышанного им давно, его будто даже передернуло. Только когда услышал женский голос, произнесший:

— Если вы позволите, мы бы хотели взять питьевой воды у вас в коше для чая, чтобы пообедать с дороги,- у Ахана с темячка до пят мороз прошел.

«Какой знакомый голос! Но чей? Он слышал его совсем недавно, он слышит его каждый день, и вчера, и сегодня. Поразительно близкий, родной голос. Когда Ахан поднял голову, то лицо его стало бледнеть как линялое одеяло, конец которого он держал в руках и с которого еще струилась вода. Он обмер, глядя на молодую симпатичную женщину в белой шелковой шали, длинная бахрома которой рассыпалась поверх легкого чапана. Она тоже окаменела словно перед ней явился призрак. Второй путник поперхнувшись на полуфразе, бросал быстрые недоуменные взгляды то на женщину, то на обросшего мужчину, у которого бледность проступала даже через бороду и усы.

— Ахан-ага… Это — вы?! Боже мой!- одновременно с дрогнувшим, едва слышным голосом молодой женщины, из глаз ее выкатились две крупные слезинки.

Это была Актохты. Разве думала она, что свою первую любовь, знаменитого сери, который с толпой таких же певцов, музыкантов вольно разъезжал по аулам, ставшего гордостью всей казахской степи, порой капризного, даже высокомерного, такого требовательного в еде, одежде, чистоплюя и князя во всем, жигита из жигитов, боготворимого ею и давшего такое счастье ей в жизни Ахана встретит в безлюдной степи за стиркой полуистлевшего одеяла?!.

Стараясь скрыть слезу, она взяла за плечи испуганно уставившегося на мать мальчонку и слегка подтолкнула его вперед:

— Жайляу-тай, жеребеночек мой, поди поздоровайся с дядей. Это — Ахан-ага!..

Сама молча подошла к Ыбану и поцеловала его в лоб. Спутник ее, поклонившись, подал руку Ахану. Это был Жалмухан.

«Почему она замолчала? Почему женщина плачет? Родственники?.. Или двум путникам просто жаль их с отцом — таких одиноких в этой глухой степи?!. А, может, кто-то из них провинился перед другим. Все это было непонятно Ыбану, неосведомленном о многом из жизни своего отца и маленькому Жайляу, для которого пока недоступно что такое судьба и какую она может сыграть с человеком злую шутку. Когда чужая, незнакомая женщина, приобняв ласково поцеловала Ыбана в лоб, то мальчика, знавшего ласку бабушки, но не знавшего материнского объятия, будто всего обдало незнакомой ему и в то же время как бы испытанной когда- то волной нежности, сердце застучало и кровь быстрее побежала по жилам. Жайляу, приученный, как только заговорил, отдавать приветствие старшим, протянул ручонку Ахану со словами: «Ассалау магаляйкум, ата!», а когда бородатый дедушка произнеся: «Расти большим!», взял на руки, погладил по головке, то малыш, нисколько не чураясь незнакомца, обнял его одной рукой за шею, будто знал его давно.

Молчание нарушил Жалмухан:

— Пойду к жигитам, скажу, чтоб казан поднимали да огонь развели. Идем, Жайляу-жан!- и он, взяв за руки сынишку, как две капли похожего на него, но с нежным, как у девочки, румянцем на щечках, направился к своим спутникам. Ахан проследил взглядом, как малыш, переваливаясь с ноги на ногу, поспешает рядом с отцом.

Ахан повернулся к сыну:

— Мы ведь тоже дом все-таки, а Ыбан-жан?- и сделал знаки ему, тот в ответ тоже задвигал пальцами, губами, показал на язык. Ахан, кивая головой, быстрыми жестами сказал еще что-то на языке Ыбана: «Положи в бакыр всю сушеную и вяленую дичь, если мало, возьми турумтая и пройдись по озеру, может, в силки что-то попалось!

Актохты засучила рукава и подвинула к себе медный таз.

— Несите, что там еще есть постирать,- сказала она, бросая в воду еще не постиранное из белья и, взяв в руки черное круглое мыло, сваренное из трав, принялась быстро и ловко стирать…

Два человека, которые некогда с нетерпением ждали часа свидания, а оказавшись, наконец, вдвоем наедине, бросались друг к другу в объятия и стояли подолгу, не в силах разжать рук, теперь молчат. Как они близки и как далеки друг от друга. Сколько минуло лет, какие печальные годы пролегли между ними! Сколько бессонных ночей провели они мечтая хотя бы еще раз, пусть самый последний раз в жизни, встретиться наедине и излить душу друг другу?!

И вот они вдвоем, и рядом — никого. И что же? Где слова, которые они, как в горячке, повторяли, чтобы потом сказать друг другу при встрече? Или всякая влюбленность кончается отчуждением? Или же это признак того, что их чувство угасло с возрастом, что пережитое осталось в прошлом, былое быльем поросло? Какой теперь толк от душевных излияний, сердечных признаний. Кому от этого теплей? И Ахан, и Актохты, должно быть, оба думали об этом…

Путники, намеревавшиеся подкормить лошадей, пообедать самим и двинуться дальше, остались на вечер. Поскольку хозяином одинокого коша оказался не кто-нибудь, а Ахан-сери, Жалмухан решил, что непристойно с его стороны спешить словно соседке, прибежавшей за угольком для растопки печи, и велел зарезать взятую с собой жирную овцу, снять с арбы одну из привязанных к телеге сзади кожаных мешков с кумысом и доставить к кошу.

Ыбан, соскучившийся по людям, был в восторге оттого, что путники остановились на несколько часов и, выполнив все порученное отцом, достал с насеста, устроенного в темной повозке кобчика, с двумя-тремя ребятишками из проезжих, отправился на озеро. Они вошли в густые камыши и пошли, стуча громко в дабыл. Вскоре одна из утиных стай, спокойно плававших на заводи, испуганно поднялась в небо. Следом взмыл в небо отпущенный с петлей на ногах, шыжыма, кобчик. Чуть откинувшись на спину, прижав голову, он врезался в самую середину стаи суетливых чирков, в мгновенье ока короткими ударами клюва в ключицу, сбил двух- трех уток. Меньше чем через час Ыбан с новыми своими дружками принесли пять-шесть уток, быстро распотрошили и бросили в отдельный чугун с водой, уже стоявший на огне.

Среди спутников Жалмухана не оказалось прежнего коневода его Кулмака, совсем другое поколение, молодая поросль сопровождала их с женой в дороге.

Эти юные жигиты лишь понаслышке знали историю Ахана с Актохты, если спросить, толком рассказать что-либо о них не смогли бы. Ахана до этого не видели и песни его только слышали, когда кто-то пел в ауле, а сами спеть не могли. Они больше знали другого Ахана — того, что тронулся умом от одиночества в глухой степи, того, кто с водяными девушками-пери прогуливается вечерами вдоль озера, играет с ними в веселые игры.

Вот почему они за ужином все больше молчали, искоса и с опаской поглядывая на Ахана. Они долго выискивали в его жестах, поведении признаки сумасшествия: если в него бес поселился, то где он сидит? Где пери, которая вскружила ему голову?! А если он нормальный, хотя бы днем, то как было бы здорово послушать его пение! Но просить об этом они не смеют, да и боятся. Жалмухан тоже поглядывает на сидящего молча, в тяжелой задумчивости, акына и тоже робеет обратиться. Угадав желание сидящих и поняв их состояние, Актохты, разливавшая сурпу, взяла на себя смелость заговорить с сери:

— Ахан-ага, вы ребят этих не знаете, наверное, незнакомы с ними. Это аульная молодежь, подросшая в последние годы. Вас они раньше не видели. Иные если и слышали о вас, то только дурное, всякие глупые сплетни, не обращайте на них внимания,- Актохты повела речь издалека, осуждая аульных сплетников и ограждая Ахана от досужих вымыслов. И заключила свои слова просьбой.- Сколько уж лет не слышим мы хорошей песни, теплого задушевного голоса! Пусть бы и ребята послушали своими ушами, посмотрели своими глазами как вы поете, спойте что-нибудь, если вам не трудно!..

Ахан поднял голову и повернулся к Актохты. По словам, по внешности своей она не была похожа на ту, прежнюю: не Актохты, подобная голубоватой из белых лебедей, сидела перед ним, а зрелая, слегка распол-

невшая Актохты, напоминающая теперь гагару с малыми птенцами. Степенная мать, достойная дать наставления молодым, сказать им решающее слово. Но по голосу это была прежняя Актохты, которая своим девичьим голосом, глядя с лаской и нежностью в глаза своему сери, могла просить: «спой для меня, для меня одной на всем белом свете!» Та самая Актохты. которая, прощаясь со слезами на глазах, говорила: «Спой мне песню обо мне, чтобы я могла взять ее с собой в чужой и постылый для меня край, чтобы хоть она согревала мне душу, не давая духом пасть совсем!..»

Ахана охватило волнение. Вместе со звуками голоса Актохты в его душе полилась вновь мелодия, не дававшая столько времени ему покоя: «Караторгай… с трудом отрываешься ты от земли…»

— Глядите, глядите, какой-то карагуш летит прямо сюда!

Словно угадав желание своего хозяина Караторгай, паривший сегодня в небе дольше обычного, возвращался к кошу.

— Эй, да он в своем уме?!- удивленно восклицали жигиты, но потом они сообразили, что к чему, беркут снизился до того, что чуть брюхом не коснулся земли, и отчаянно запищав, опять поднялся в небо. Развернувшись он еще раз попытался сесть, но едва коснувшись высокой травы, запищал громче прежнего и опять взмыл вверх. На этот раз он вознесся высоко и, паря, стал кружить над станом.

— Смотрите, смотрите,- воскликнул кто-то из парней.- Как блестит и переливается его брюхо!

— О, Алла! — удивились остальные.

Солнце клонилось к закату и его лучи, снизу осветившие сизоватые крылья орла в полете, преломляясь в капельках влаги, сверкали красным, зеленым словно жемчуга.

— Это кораллы, маржан-кораллы!- сказал Ахан.

— Мар-жа-ан?!