Дом в степи — Сакен Жунусов

Да и мало разве было таких, как Боташ?

Короче, несколько месяцев всего прошло, как разделили байское добро, и вот уже нужда снова стала подпирать. В соседних аулах, правда, люди оказались умнее и стали создавать товарищества по обработке земли. У них хлеб появился, а значит — и скотина уцелела. У нас же еще прекрасно помнили, чем кончилась попытка заняться хлебопашеством, поэтому, обжегшись раз, никто и слышать не хотел о новой затее.

Но делать-то что-то надо! На кого надеяться? Только на себя. И снова собрали мы аульных аксакалов, посудили, порядили и не нашли ничего лучше, как тоже образовать товарищество.

Во всем этом нам много помогала Райхан. Можно сказать, вся работа с молодежью целиком легла на ее плечи. Она уже в комсомоле была, и авторитет ее рос день ото дня.

Не скажу точно, когда это случилось, но хорошо помню, что работал я в кузнице,- слышу, вдруг поднялся в ауле большой крик. Давно уж, признаться, так не шумели. Выскочил я. «Малжана поймали, Малжана!..»- кричат. «И Карабета… к аульному привезли!» — «Ну, думаю, добегались, голубчики!» Бросил все, побежал со всеми.

Аульный у нас жил в одной из комнат в доме старика Байбусына. Там жил, там и контора была. Сбежались мы. Каждому же хочется своими глазами взглянуть на беглецов. Словно волков с облавы привезли.

В дом никого из народа не пускали, и все толпились на улице. Плетенка, в которой привели, еще не распряжена, стоит возле амбара. Кони в пене,- видать, гнали во всю мочь. Ни Малжана, ни Карабета не видно, в плетенке сидела одна Жамиш с девчонкой на руках.

Пока я пробирался, так наслушался, что болтают в народе.

— Как же их поймали? Ведь они, говорят, в Китай подались.

— По дороге, видать, схватили.

— Теперь милиция. Хоть за горы сбеги, все равно найдут.

— Достанут из-под земли!

— Интересно бы глянуть — каким он стал. Похудел небось. Легко ли бежать-то?

— А чего ему? Ведь и сурок чем больше лежит, тем жирнее…

Пробрался я и вошел в дом. Мне тоже не терпелось увидать своими глазами. На Карабета особенно интересна взглянуть,- как он теперь будет держаться? Но едва я ступил на порог, еще дверь не закрыл за собой и… глазам своим не поверил. Вижу: Карабет сидит вместе с аульным вашим за столом, сидит важно, будто это не его поймали и привезли.

— А, вот и Кургерей,- говорит.- Здравствуй, Кур- герей. Как дети, семья?

Я понять ничего не могу. Что тут происходит? Потом Малжана разглядел,- сидит в углу на полу, руки заломлены за спину и связаны. Совсем не узнать старика. Раньше Малжан был красномордый, как пламя, а теперь ни кровинки в лице. Рыжие усы обвисли, будто сломанные крылья, и совсем пропал живот,- пустой весь, словно выпустили. И головы не поднимает.

Аульный о чем-то пошептался со стариками, поднялся из-за стола.

— Надо его в райцентр доставить, в милицию сдать. Приготовь-ка коней.

Карабет закивал, поднялся тоже.

— Вы только коней дайте,- говорит,- А доставить я его сам доставлю, Уж сколько ночей не спал,- еще-то одну не посплю,

Малжан, гляжу, заворочался в углу, поднял голову и уставился исподлобья на Карабета, Глаза красные, злые, Сплюнул, опять отвернулся,

Я спрашиваю аульного:

— Что же это такое? Бая связали, а Карабет на коне,,, Что происходит?

Карабет как ни в чем не бывало улыбается и говорит:

— Сразу и не поймешь, Кургерей, Но вот что есть, то есть, Сам я его поймал, сам и привез, Теперь понятно? Или ты забыл, как я сам всю жизнь пробыл у него в батраках, мерз, как собака, когда пас его скотину? Не- ет, теперь я о ним за все рассчитался! И за себя, и за отца,,,

— Но ты же убежал вместе с ним!

— Э, Кургерей, тут вопрос другой, Вы же никогда не понимали, что мой отец был такой же бедняк, как и все, А меня почему-то считали сыном бая, Я же помню, как вы все травили меня! Вот я и напугался, А что? И пристукнули бы под горячую руку — и делу конец, Поэтому-то я и решил переждать, Должно же было когда-нибудь все стать на свои места!,, И вот… Когда он стал собираться за кордон, я раскинул умом и решил, вернусь, думаю, в родные места, расскажу все, как было,- повинную-то голову меч не сечет, А заодно и его прихватил, Еще бы немного, и ушел он, только бы его и видели,,, А теперь смотрите сами, судите меня, решайте, как поступить, Все знают, что отец мой Талжан был бедный из бедных, Времена сейчас настали справедливые, и я думаю, что власть найдет истину,,,

Ловко он так это все выпалил, будто наизусть давно выучил, Малжан все слышал, но как сидел, так и остался, даже головы не повернул,

Старик Байбусын, хозяин дома, отмахнулся от Карабета,

— Не нам,- сказал он,- судить тебя. В этом высшие органы разберутся. Но ты вот что мне скажи: ведь за вами гнались и, когда Малжан отстреливался, почему ты ему не помешал? Где ты был в это время?

— Боке,- взмолился Карабет и даже руки к груди прижал,- ведь не я же стрелял! Да и пожалел бы этот человек меня, если он родного брата не пожалел?

— Значит, испугался?

— Боке…

Но тут не выдержал арестованный,- вскинул голову и крикнул, словно выстрелил в Карабета:

— Проклятый! Так ведь берданка-то у тебя в руках была!

— Клевета!- закричал Карабет.- Он врет! Он хочет и меня измазать кровью. Но нет, кому надо, те разберутся…

В общем отправили мы их в тот же день и на всякий случай еще двух жигитов послали. Пускай там разбираются…

Позднее известие пришло: Малжана судили и приговорили выслать, Карабет же, пока сидел под стражей, написал в высшие органы письмо, в котором доказал, что он сын бедняка. Однако в наших краях он не показывался долго. Появился лишь зимой, когда выпал снег, будто нарочно ждал этой поры, чтобы все, что было, все старые следы замело, занесло и все забылось, поросло быльем…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Жуткий истошный вой, раздавшийся под самыми окнами, заставил старую Жамиш подскочить в постели. Спросонья она не сразу поняла, что это за пронзительные голоса надрываются в глухой кромешной тьме. Впечатление было такое, будто из кого-то живьем вытягивают кишки. И только придя в себя, Жамиш сообразила, что это кошки. Их вопли, похожие то на стоны, то на предсмертный рев, разбудили ее среди ночи.

Подойдя к темному окну, Жамиш высохшей жилистой рукой застучала в стекло.

— Брысь!.. Брысь, проклятые! Смотри ведь, сколько их. Как бы ребятишек не напугали…

Но кошачий концерт загремел с новой силой. От утробных, каких-то задыхающихся воплей мороз продирал по коже.

Жамиш вышла из дома и, ругаясь, разогнала прыскавших из-под ног тварей.

Даст же господь голоса такие,- приговаривала старушка, неслышными шагами возвращаясь обратно.

Подняв голову, Жамиш увидела, что звезды сильно поредели,- был тихий предрассветный час. Ночь шла на убыль, и Жамиш сильно удивилась, что муж до сих пор не вернулся с работы. С того дня, как Карасай устроился в совхоз кладовщиком на склад, он частенько стал задерживаться в поселке.

Войдя в дом, Жамиш накинула крючок и, шлепая калошами, подошла к постели. В доме было тихо, дети спали, скоро в окне забрезжил ранний рассвет. Жамиш в задумчивости лежала под стареньким одеялом и не смыкала глаз. Она по привычке знала, что тяжелые шаги мужа узнает издалека.

Однако напрасно она беспокоилась, ожидая мужа. Карасай той ночью никуда не уходил со двора. Возвратившись вечером из поселка, он по дороге заглянул к квартирантке. С каждым днем он убеждался, насколько Агашка Япишкина оказывалась полезным человеком. Старик еще ни разу не пожалел, что пустил ее на квартиру. По мере того, как он спускал через заведующую столовой все домашние излишки мяса, уважение его возрастало, и скоро между ними установились отношения, как между сообщниками. Старик частенько стал заглядывать в пристройку, где поселилась квартирантка, и Агашка только радовалась этому, становясь с каждым днем все приветливей.

Дядя Карасай,- сказала она сегодня, случайно столкнувшись с ним в поселке,- когда же обмоем ключи

от склада? Пора бы уж… Нос у меня что-то давно чешется, а сегодня как раз день рождения.

— Вот как!- удивился хозяин, сильно заинтересованный бойким игривым взглядом квартирантки.- Сколько же вам исполнилось?

Агашка звонко рассмеялась, показывая полную белую шею.

— У женщин, дядя Карасай, о возрасте не спрашивают. Если еще не состарилась, значит вполне за молоденькую сойдет. Разве не так?

И снова рассмеялась, запрокидывая голову.

Карасай растерянно топтался, не зная, что сказать. Поздравить с днем рождения ему и в голову не приходило,- он просто не умел этого,- не знал и никогда никого не поздравлял.

— У казахов такая пословица есть,- проговорил он, хитро взглядывая на женщину.- Как это… «Бык стареет, но нюх остается…» Понимаешь?

— Великолепная пословица! Просто замечательная… Значит, заходите сегодня, посидим вечерок. Никого из посторонних не будет. Так, разве кто из подруг забежит… Зайдете? Или старухи своей испугаетесь?.. Приходите, приходите, да с собой побольше захватите. Женщины, знаете ли, любят подарки.

Приглашение квартирантки поставило Карасая в тупик. Ну, хорошо, прийти он придет, но о каких подарках она говорила? «Женщины любят…» Что принести с собой, какие они бывают, эти самые подарки?

Вечером, появившись на пороге пристройки, Карасай увидел в глубине комнаты уже приготовленный стол. Квартирантка была не одна,- за столом сидели две грузных принарядившихся женщины. Старик узнал в них поварих из совхозной столовой.

Придя в комнату, Карасай достал из кармана и бросил на стол две длинных новеньких сторублевки.

— Мой подарок,- не совсем уверенно проговорил он, наблюдая за Япишкиной.- У нас на всяких там тоях-

гулянках только женщины обязаны все это… Ну, а раз уж теперь по-русски у нас, так пусть… Я хоть не женщина, но подарок… вот…

Старик окончательно смешался и сконфуженно умолк. Квартирантка, однако, радостно захлопала в ладоши и закричала:

— Ну что вы! Рахмет, рахмет!- и подставила Карасаю зардевшуюся румяную щеку. Старик даже отпрянул,- так все это было непривычно. Соглашаясь на приглашение игривой квартирантки и приготовив свой подарок, он хотел лишь отплатить ей за те услуги, которые она постоянно оказывала ему в сбыте мяса. Заведующая столовой была нужным для дела человеком, и Карасай намеревался закрепить отношения. А получалось…

— У нас, у казахов,- вновь заговорил Карасай, изо всех сил стараясь не показать растерянности,- у нас есть еще такая поговорка: «Платок да шуба не водица, в дороге пригодится…»

Наблюдая, как неумело обращается с раскрасневшейся квартиранткой вконец потерявшийся старик, поварихи за столом не выдержали и прыснули. Япишкина тотчас ожгла их быстрым гневным взглядом.

— А что,- поддержала она Карасая,- он правильно сказал. Очень к месту. Значит, в знак уважения, в знак внимания, дружбы… Хорошо сказано!

И чтобы не томить больше хозяина, она усадила его за стол и принялась разливать водку.

Карасай давно заметил, что водка у Япишкиной не переводится и очень часто проезжающие шоферы заворачивают к дому, как в лавку. Цена, конечно, не магазинная, но поздний посетитель за ценою не стоит…

Выпили за виновницу торжества, повторили, и раскрасневшийся Карасай выбросил на стол еще одну сторублевку.

— Для тебя!- бормотал старик, упираясь в квартирантку тяжелым настойчивым взглядом.

Женщины за столом переглянулись. Япишкина нахмурилась:

— Бросьте, дядя Карасай.

— Нет, возьми! Иначе рассержусь…

Вздохнув, квартирантка убрала деньги.

В полночь, проводив товарок, подвыпившая Япишкина вернулась в дом и увидела за разграбленным столом набрякшего от водки хозяина. Карасай обычно пил мало, но сегодня потерял контроль и сейчас еле ворочал языком.

Женщина опустилась на стул, Карасай поднял мутные глаза и узнал ее. Потом бросил на стол большую связку ключей от всего своего хозяйства.

— Наливай, Агайша! Жизнь проходит… Но если счастье нас не находит, так мы его найдем!.. А?

Закрывая глаза, Япишкина рассмеялась мелким пьяненьким смехом.

— Пра-вильно… А кто тебе посоветовал поступить на склад?.. А? То-то. И вообще — будешь слушаться с деньгами будешь… Все у нас будет!

Она подняла свой стакан и звонко ударила о стакан хозяина. Потом встала и мягко пересела ему на колени. Карасай, чувствуя под руками горячее податливое тело, зарылся бородой в теплую шею. Корявые лапы его не умели ласкать, но старик был еще крепок, а близкий шепот женщины, ее полная рука, обхватившая его за шею, окончательно помутили разум. Пальцы Карасая стали будто каменными.

— Господи, какие у тебя жесткие волосы,- бормотала задыхаясь Агашка, и руки ее тоже не знали покоя.- И сам весь твердый… Ка-кой ты…

Никакая сила не заставила бы теперь Карасая выпустить из своих рук обмирающую на его коленях женщину. Но вот Агашка ловким каким-то неуловимо быстрым движением выскользнула из его тисков.

— Постой, я переоденусь. Ты не смотри,- и сорвала со спинки кровати просторный цветастый халат.- А, впрочем, как хочешь. Чего уж теперь скрывать…

И теряющий рассудок Карасай представил вдруг, что перед ним сверкнула прелестница райского сада, о каких поется в тягучих томных песнях старины…

На самом рассвете задремавшая было Жамиш снова вскочила от истошного воя кошек, затевающих свои любовные игры. Она боялась как бы не проснулись от испуга дети. Кошачьи вопли слышали и в пристройке, где жила квартирантка, но там не было никакого испуга, потому что никому из двоих не удалось в эту ночь сомкнуть глаз.

Частые задержки Карасая не остались незамеченными, и скоро Жамиш своими глазами увидела, где это старик пропадает по ночам. Случайное открытие было последней каплей, переполнившей ее терпение. Гордость Жамиш страдала, однако она не бросила мужу ни слова упрека и всю боль, все унижение пережила наедине с собой.

Карасай был в поселке, когда она собрала свои пожитки в маленький чемоданчик, положила в коржун немного вяленого мяса и лепешек. Покидая дом, Жамиш достала свою лучшую, много лет сберегаемую одежду: белую шелковую шаль, черный бархатный камзол и зеленый чапан, украшенный, по обычаю, серебряными застежками.

Разминуться с мужем ей не удалось,- Карасай прибежал зачем-то домой и в воротах столкнулся с печальной, но разодетой по-праздничному женой.

— Куда это тебя?- грубо спросил он, подозрительно оглядывая пышную одежду Жамиш и особенно чемодан и мешок в ее руках.

— Куда же мне еще? На той тороплюсь,- невесело усмехнулась Жамиш, чувствуя, как горечь многих обид поднимается в ее душе. Сколько страданий вынесла она за всю свою жизнь от этого человека! Опустив поклажу на землю, Жамиш выпрямилась и, может быть, впервые за время совместной жизни прямо и остро

взглянула в забегавшие глаза мужа. Она была как молодая сегодня,- высокая, прямая, со светлым прояснившимся лицом.

— Мало ты попил из меня крови за тридцать лет, я все терпела! Никто никогда не знал, что только ты вытворял: ни из соседей никто, ни из домашних… И дети как росли,- ты хоть видел их, хоть о чем-нибудь позаботился? Все тут у меня копилось. Но теперь довольно! Люди хоть к старости набираются ума, ну не ума, так совести, а у тебя, я гляжу… Уж седина в бороде, а каким был, таким и остался! Правду, видно, говорят, что не одно лицо у тебя черное, а и душа. Все нутро!.. Что ты только думаешь о своей голове.

На языке у ней так и вертелось имя бесстыжей квартирантки, но поминать ее Жамиш не стала,- не позволяла гордость.

— Ты что это несешь?- напустился на жену Карасай.- Смотри, разболталась… Кормишь вас, кормишь…

Он осмелел, надеясь, что Жамиш не знает самого главного.

— Опять ты о своем кормлении!- воскликнула она.- Одна у тебя забота… А подумал бы, чем это ты меня ублажал? Всю жизнь экономили, недоедали, все берегли и складывали. А ты теперь… Да падаль я у тебя ела, падаль, что собаки даже не станут…

— Ну так ступай туда, где лучше!- вышел из себя Карасай.- Посмотрю я, где ты найдешь…

— А вот уж это не твоя забота. Но предупреждаю: Халила и Акбопе не тронь. Ты и их в грязь втопчешь. Я их заберу потом, места нам на земле хватит.

— Бери, бери,- забирай всех! Все уходите!- разбушевался старик, толкая жену из ворот.- Чтоб духу вашего не было!

Жамиш скинула его руку и подняла коржун с чемоданом. Карасай крикнул вдогонку:

— А постель-то чего оставила?

Оставь себе, может, подавишься. От тебя мне ни одной ниточки не надо. Слава богу, что от самого избавилась!

Не оглядываясь, не прибавляя шага, она медленно пошла по дорожке к роще. Внуки, игравшие неподалеку, увидели ее и с плачем бросились к ней, подбежали, вцепились в подол. Жамиш присела, утерла и расцеловала их перепачканные рожицы.