Дом в степи — Сакен Жунусов

Так, бесшумно и незаметно, проходят здесь долгие однообразные дни. Собственно, их никто и не замечает: ни Дика у своей мельницы, ни женщины у казана. «Солнце заходит, не успев взойти»,- говорит о такой беспросветной жизни народная пословица.

Впервые попав в этот дом и присмотревшись, Акбопе ужаснулась тому, что ее ожидало. «Да тут позеленеешь с тоски! Ни одной живой души вокруг…» Однако потянулись дни, похожие один на другой, и молодая женщина втянулась, привыкла, и скоро даже скорбь по оставленным родным стала забываться в ее сердце. Постепенно она настолько смирилась, что только отъезды мужа по делам выбивали ее из привычной колеи. Тогда ей казалось, что в доме чего-то не хватает, она целыми днями не находила себе места, и тоска подступала к ней столь неодолимо, что она едва могла дождаться возвращения мужа. С приездом Жалила все становилось на свои места.

В доме родителей ее с малых лет воспитывали в традициях старины, и она оставалась верна им. На поминках мужа, как того и требовал обычай, она вела себя скорбно, тихо плача и причитая, и ни у кого из собравшихся не зародилось и тени подозрения в искренности ее горя. Однако именно в эти печальные дни в душе молодой женщины произошел окончательный перелом. Проводив последних гостей, Акбопе замкнулась, затихла и целые дни лежала в томительном одиночестве. Она забросила даже работу по дому.

Целый год со дня нелепой гибели Жалила она еще на что-то надеялась и ждала. Какие-то неясные надежды поддерживали ее уверенность, давая силы жить по-старому, хотя она своими руками обрядила покойного в последний путь, своими глазами видела, как вырос холм на его могиле. И лишь теперь, справив поминки, раздав всю оставшуюся после мужа одежду, Акбопе почувствовала, что порвалась та тоненькая нить, которая поддерживала в ее душе слабую надежду. Теперь образ Жалила сохранялся лишь на увеличенной фотографии, висевшей в их доме на стене. И в сердце ее осталась одна жалость безвременной утраты самого близкого человека.

Поэтому-то так растревожили ее откровенные намеки подвыпившего и настойчивого Косиманова.

На ночь гостю постелили в хозяйской горнице. Акбопе взбила пуховую постель и отвернула угол атласного одеяла. Из комнаты, где шумели заезжие, вышел Оспан и тоже стал укладываться. Потушив свет, Акбопе прошла к себе за занавеску.

Сейчас, когда в доме все затихло, отчетливо слышно стало насколько разыгралась непогода. Ветер тонко и тоскливо завывал в печной трубе, выдувая последнее тепло. Жесткие крупинки снега твердо барабанили в оконное стекло. Буран, разгулявшись по степи, накидывается на одинокий двор и рвет, беснуется у ограды, насыпая целые сугробы высушенного морозом снега.

Во всем притихшем доме не спят лишь Косиманов и Акбопе. Едва потух свет и женщина скрылась за занавеской, гость насторожился и приподнялся на локте. Ему было жарко, он откинул одеяло. За белевшей в темноте занавеской раздавался едва слышимый шорох одежды. Женщина раздевалась, и насторожившийся Косиманов походил на беркута, готового к броску за лисицей. Занавеска манит его, приковывает все внимание и, чтобы еще больше распалить себя, он представляет, как раздевается молодая женщина, вот уже год не знавшая мужчины. Косиманов осторожно приподнялся, стал на колени. Как кот, карауливший у норки, он ловит каждый звук. «Разделась?.. Кажется, легла».

Акбопе с головой закрылась одеялом. В такие ненастные вьюжные ночи она тоскливей всего ощущает свое одиночество, свою неудавшуюся горькую жизнь. Всякий раз, прислушиваясь к завыванию метели, она представляет себе несчастного Жалила, потерявшего в степи дорогу. Буран отнял у нее мужа, и теперь, едва разыгрывается непогода, только о нем мысли Акбопе, она постоянно видит его, бредущего в ненастной степи, без сил и надежд увидеть спасительные огоньки родного дома. Она видит заблудившегося мужа в смертной тоске и отчаянии, он тянет к небу руки, кричит о помощи и не слышит ответа. Страшная, неотвратимая смерть в открытом пространстве степи, где свищет и беснуется осатаневшая метель, хороня все живое под толстым покровом сухого сыпучего снега.

Тягучий тяжкий вздох из-за занавески заставил Косиманова забыть об осторожности.

— Акбопеш…- шепотом позвал он и прислушался. Тишина, лишь воет в трубе, да из угла, где постелили шоферу Оспану, доносится богатырский храп.

— Акбопеш, ты еще не спишь?

Молодая женщина сжалась под одеялом и крепко зажмурила глаза. Задумавшись о своем, она совсем забыла о настойчивых ухаживаниях сегодняшнего гостя.

Молчание женщины Косиманов истолковал по- своему: ждет, только стесняется позвать. Хотя почему стесняется! Вздохнула же! Чего еще надо!

И он, неслышно спрыгнув с кровати, метнулся к белевшей в темноте занавеске.

Шофер Оспан, как ни уставал в дороге, всегда спал чутко, по-степному. Он проснулся от резкого испуганного крика женщины.

Возились и разговаривали за занавеской.

— Это я, Акбопеш. Тише…- узнал шофер приглушенный шепот Косиманова.

— Что вы ищете? Дверь не здесь.

— Тише. Я не дверь…

— Что вам надо?

— Тише! Проснутся же… Акбопеш, можно мне сесть возле тебя? Вот тут.

Молодая женщина вся подобралась под одеялом. Руки гостя лихорадочно шарили, пытаясь добраться до нее.

— Уходите!

— Акбопеш, я хотел тебе сказать одно слово.

— Какое может быть слово ночью?

— Ну… сама понимаешь. Только тише, тише.

— Уходите! Завтра скажете.

— Акбопеш, ну почему ты так? Ты же не ребенок… Дай хоть к руке притронуться.

Косиманову удалось наконец запустить под одеяло руку. Акбопе вскочила, но гость успел схватить ее.

— Пустите! Как вам не стыдно!

Она вырвалась и бросилась в переднюю комнату. Косиманов выскочил следом за ней.

Неожиданно в дверях комнаты показалась богатырская фигура шофера Оспана.

— Что тут за скандал?- проговорил он хриплым со сна голосом.

Косиманов разом отрезвел. Стараясь не столкнуться с маячившей на пороге фигурой шофера, он проскользнул обратно в горницу и проворно нырнул под одеяло.

— Честь, совесть у тебя где?- возмущенно проговорил Оспан.

Косиманов, забившись на кровать, не подавал голоса.

Акбопе в слезах бросилась на грудь шофера. Рыданья сотрясали все ее тело.

— Думает, раз вдова, так и нахальничать можно. А ведь не чужие… Или Жалила не стало, так можно. Какой позор!

— Ну, ну, не плачь,- бормотал Оспан, неловко обнимая женщину за горячие покатые плечи. В горе и отчаянии она прижимались к нему изо всех сил, и он, смущенный всем этим, сбивчиво говорил какие-то ласковые нежные слова и даже поцеловал ее, наклонившись, в голову. На какой-то миг Акбопе забылась, где она и что с ней происходит, ей показалось что не заезжему шоферу, а Жалилу, живому и как всегда ласковому, выкладывает она свои накопившиеся обиды, и слезы женщины, крупные, горячие, как свинец, падали на могучую, словно наковальня, грудь шофера.

Утром Косиманов поднялся ни свет ни заря и, не позавтракав, не попрощавшись, убрался со двора. Он понимал, что после ночного происшествия возвращение в дом тестя ему будет заказано.

С этой ночи Акбопе окончательно замкнулась в себе. Как этот одинокий дом сторонился от всего, что было в степи, так и Акбопе отдалилась от своих домашних. Дом, где она была когда-то счастлива с Жалилом, теперь казался ей постылым и чужим. Она чувствовала себя в нем гостьей, временным человеком на постоялом дворе.

Состояние невестки не укрылось от стариков. И чем дальше, тем больше назревал разрыв. Свекор и свекровь, исподтишка наблюдая за Акбопе, не считали себя вправе укорять ее.

Целый год со дня смерти Жалила она вела себя так, словно он был жив и должен вот-вот вернуться. Но сколько же можно ждать покойного?

Старая Жамиш несколько раз порывалась поговорить с мужем, но, зная его строгий и крутой нрав, оставляла эту затею. А сам Карасай, давно уже заметив в невестке перемену, считал позором советоваться с женой, с бабой, которая, конечно, ничего путного не может подсказать мужчине. Так, каждый в одиночку, они носили в себе нарастающую тревогу, и эта тревога особенно давала знать в долгие зимние ночи, когда нет сна и в голову лезут всякие тяжелые предчувствия,- как вдруг случилось событие, поставившее все на свои места.

Таким событием было письмо Акбопе.

С той памятной ночи, когда в доме ночевал Косиманов, молодая женщина ходила сама не своя. Занятая мыслями, она совсем не замечала настороженного внимания домашних. Через несколько дней она решилась и уселась писать письмо своим родным.

«Аке, апа1,- вывела она на самом верху чистой страницы.- Сколько раз вы говорили мне, и я до сих пор помню это: что суждено богом, от того не уйти. Да, так оно и получилось. Похоронив Жалила, я осталась одна, вся в слезах и с двумя малыми сиротами. Что же мне теперь делать? И я решила: буду в доме, чтоб не пустовало его место. Я думала, что если не сам Жалил, то уж его дух, его душа будут спокойны… Однако живой должен думать о жизни. У меня на руках двое детей, и я хочу, чтобы они выросли, стали людьми и не чувствовали себя сиротами. Дед и бабушка, конечно, не чают в них души и делают все, чтобы внуки были счастливы. И все же Жалила нет, и отца им никто не заменит. Я это понимаю, особенно сейчас, когда уже прошел целый год. Мало-помалу я начинаю чувствовать себя чужой в этом доме, хотя все относятся ко мне, как к родной. Но… я-то вижу, и с этим уж ничего не поделаешь. Я здесь становлюсь чужой, на меня смотрят как на обиженную судьбой, как на вдову,

1 Аке — отец, апа — мать.

вынужденную жить на старом, заброшенном пепелище. Я думаю, что мне, как ни тяжело это, надо уехать и вернуться туда, где я родилась и выросла. Руки у меня есть, работу я найду, буду жить и растить ребятишек. Мне кажется, ничего позорного нет ни для вас, ни для меня, если я вернусь домой. Прошу вас, как только получите письмо, приезжайте и заберите меня. Я соскучилась по вас, по аулу, по своей земле. Не могу я больше оставаться здесь… Жду вас как можно скорей. Не забывайте, ведь я все же живой человек…»

Акбопе не закончила письма. В комнату с мороза вошла старая Жамиш и удивилась, как холодно в доме.

— Акбопеш, ты же детей застудишь. Смотри, сейчас самое опасное время. Заболеют, что делать будем?

Печь в доме не топилась с самого утра, и маленькое окошко совсем затянуло инеем. Булат, игравший на разосланном домотканом коврике, посинел и сидел взъерошенный, как галчонок. От окошка сильно несло холодом.

Отложив письмо, Акбопе влезла на крышу домика и сняла с трубы войлочную подушку с песком. Чтобы поставить у трубы заслон, надо было определить, откуда дует ветер, но Акбопе, сколько ни поворачивала лицо, не ощутила ни малейшего дуновения. Мороз упал, сияло солнце, и в степи было тихо. Приставив руку к глазам, молодая женщина засмотрелась на ровные заснеженные увалы, уходящие к далекому горизонту. Кое-где на косогорах начинал сходить снег, и в тех местах чернела обнажаемая земля. Акбопе вспомнила стариковскую примету: если в эти предвесенние дни овечий помет протаивает в снег, значит, зима пошла на убыль и скоро наступит тепло. Далеко по горизонту степь была затянута легкой, едва заметной дымкой, и может быть, поэтому солнце особенно ярко сверкало на слежавшемся за зиму снегу. Да, зиме подходил конец, и вот уж солнце, обычно тускло и безжизненно висевшее над степью, стало забираться

все выше, и уже сейчас можно было разглядеть в просевшем снегу головки прошлогоднего курая.

В стороне от рощи Малжана отчетливо виднелся высокий холм, и Акбопе прищуренными глазами долго смотрела на него. На холме была могила Жалила. Ограда могилы, всю зиму занесенная снегом, теперь темнела, особенно с солнечной стороны.

Стаявший снег обнажил мокрую глиняную стену, однако с северной стороны все еще возвышался плотно слежавшийся сугроб.

С крыши видно было, как по могильной ограде озабоченно скачет суетливая сорока, подрагивая плоским, как лопаточка, хвостом. Акбопе показалось даже, что она слышит сорочий беспокойный стрекот. Та явно чем-то растревожена, и Акбопе пыталась разглядеть, что там происходит у могилы. Неожиданно со стороны ограды, там, где снег, начиная сходить, обнажал темный склон холма, показалась красная степная лисица. Сорока заскакала и затрещала еще беспокойней, и Акбопе увидела, что лисица забавляется пойманным тушканчиком. Хищница то отпускала свою жертву и замирала на снегу, ожидая малейшего движения, то принималась подкидывать тушканчика, катать его лапой по земле, ловко поворачивая туда и сюда. Иногда она словно забывала о своей добыче и начинала играть собственным хвостом, кружась на одном месте и пытаясь схватить его зубами. Словно ребенок, она кувыркалась через голову, и мех ее, еще крепкий, очищенный на снегу, пламенел на солнце. Акбопе отчетливо видны были смешные забавы лисицы.

Молодая женщина еще долго стояла на крыше, всматриваясь в сияющую под ярким солнцем степь. Но пусто, безжизненно было вокруг, только скакала и стрекотала на могильной ограде сорока, да лиса играла с несчастным тушканчиком.

Акбопе спустилась с крыши и набрала в сарае охапку сухих березовых поленьев. На крыльце дома, когда она

поднималась, ей встретился свекор. Карасай не поднял головы, даже не взглянул на невестку и прошел к себе. Встреча со свекром и особенно его неприветливость заставили Акбопе насторожиться. Не слишком-то часто старик навещал опустевший дом сына, но вот заглянул и, видно, сразу чем-то расстроился. Акбопе вошла в настывшую комнату и с грохотом сбросила поленья у печи. Недоброе предчувствие заставило ее кинуться к столу. Так и есть,- незаконченное письмо валялось на полу.

— Это ты сбросил?- крикнула Акбопе сынишке.

Тихо игравший на полу ребенок поднял на мать удивленные глаза.

— Не-ет… Не знаю…

— Кто же тогда? Черт, что ли?- допытывалась Акбопе.

— Дедушка сейчас читал.

Сердце Акбопе упало. «Стыд какой… Надо же было мне оставить его на столе! Ах, растяпа. Такой позор!..»

Карасай, прочитав письмо, ни слова не сказал невестке, но на другой же день собрался и уехал в район. Пробыл он там три дня и вернулся с Халилом, забрав его из дома Косиманова. Халил заканчивал среднюю школу и собирался поступать в институт, но Карасай настоял, чтобы сын поехал с ним. «Мать что- то прихварывает, хочет тебя видеть. Может, легче станет, когда тебя увидит…»

Для Халила поездка к родителям всегда была настоящим праздником. В прежние годы он приглашал к себе на каникулы друзей, но ребятам скоро надоедал унылый одинокий дом и они стремились поскорее вырваться к людям, для Халила же роща Малжана была самым любимым местом.

Живя в доме Косиманова, Халил постоянно тосковал о родителям, по Дике и Акбопе. С женой старшего брата у него с первых же дней установились

чисто дружеские отношения, как с ровесницей. Они постоянно подшучивали друг над другом, часто ссорились, но тут же мирились. Поводом для ссор бывал язычок невестки, острый и не знавший пощады. Парень вспыхивал и долго не мог прийти в себя от смущения. Но вот обида проходила, Халил отправлялся разыскивать невестку, и снова на дворе одинокого дома раздавался веселый смех.

Молчаливый Дика с приездом Халила преображался неузнаваемо. В эти дни улыбка не сходила с его плоского лица, и одно появление Халила во дворе вызывало у него радость. Как ни уставал Дика по хозяйству, но стоило Халилу задеть его, как они оба вцеплялись в пояса друг другу и подолгу барахтались где-нибудь под стогом или, если это бывало летом, под деревом. Разнимал их кто-нибудь из взрослых, чаще всего бабушка, не сводившая с любимца глаз. «Эй, непутевый,- кричала она на Дику,- ты что прыгаешь с ребенком, как верблюжья попона? Тебе что, делать нечего?» И Дика поднимался, мрачно подтягивал вечно спадающие залатанные штаны и принимался за работу. Если же их заставал сам Карасай, то одного вида хозяина было достаточно, чтобы Дика забывал о забаве и испуганно вскакивал на ноги. Карасай никогда не выдавит ни слова, ни улыбки,- но и под взглядом его Дика сметается, заторопится и убежит по делам.

…В гостях у Косиманова Карасай не стал задерживаться. Погода портилась, и надо было трогаться в обратный путь.

Широкие розвальни, набитые сухим душистым сеном, выехали со двора. Карасай, не оглядываясь, заторопил лошадей. Третий день, как установился с юга резкий пронзительный ветер и степь потемнела, придавленная черными тяжелыми тучами. Они ползли низко, почти задевая землю набрякшими животами, и время от времени косой холодный дождь принимался рябить темные лужи талого снега.

Карасай, зябко зарываясь поглубже в сено, за всю дорогу не проронил ни слова. Изредка он испытующе поглядывал на счастливое, безмятежное лицо сына, словно искал подтверждения каким-то тайным своим мыслям, но встречал ответный взгляд и тут же опускал глаза. В последние дни тревожно на душе у старика и, как ни ломай головы, выхода пока не находилось.

Неожиданная смерть Жалила сильно подкосила старика, и он долго не мог оправиться от удара. Теперь вдруг новое несчастье — уходит Акбопе. Невестка, конечно, заберет и малышей, и Карасаю больно сознавать, что через год двое ребятишек совсем забудут его и станут чужими. Но даже не это самое неприятное. Самая большая потеря для хозяйственного старика — Капыш, отец невестки. Крупнейший торговец в омской округе, Капыш пробил дорогу в город и Карасаю. И если до сегодняшнего дня хозяйство одинокого двора в степи процветало, то большая заслуга в этом богатого и влиятельного родственника, знающего где в городе бьют неиссякаемые родники добычи. Теперь всему этому благополучию придет конец, потому что уйдет Акбопе, и Капыш даже не посмотрит в сторону бывшего родственника.

Думая о судьбе невестки, Карасай понимает, что женщина она молодая — не век же ей сидеть во вдовах. Она еще может найти человека, отца своим ребятишкам. Прощай тогда не только внуки, но и часть хозяйства, положенная им после смерти Жалила, и тут уж ничего не поделаешь, придется отдать — закон на их стороне. Жалко, невыносимо больно расставаться старику с накопленным добром. Вся жизнь его в этом хозяйстве, которое он берег пуще собственного глаза. Что за проклятое время настало: одна беда за другой!..