Дом в степи — Сакен Жунусов

Хоть дети только дети, но на скачках они соперники. Неприязнь к сопернику, зависть к победителю — все это в самой природе всякого состязания, его непреложный закон.

Пять скакунов мчали рядом, не разделяясь. Четверо из них были уже в белой пене, и всадникам приходилось то и дело наклоняться, чтобы вытереть лошадям глаза. Монке положил ладонь на шею Кулагеру, она была мокрая. Под потником тело пылало жаром, да и колени и ляжки нагрелись и стали потеть. А с остальных четверых лошадей встречный ветер срывал с боков хлопья пены.

Двое мальчиков на конях Батраша сначала робели перед Монке, который был старше их, но затем стали все сильней прижимать его с боков. Стремя Топай-кока со звоном ударилось о стремя Кулагера. Десятилетний мальчик явно продел ногу между сыромятными лентами, на которых держалось стремя, чтобы задеть Кулагера. Монке сделал вид, что ничего не заметил. Командовал наскоками на Монке мальчик, скакавший на Кулай-коке. Он угрожающе помахивал камчой с медной головкой на черенке — враг, да и только!.. Будь вместо Монке их сверстник, эти двое совсем зажали бы Кулагера с обеих сторон и огрели камчой. Батраш научил их такой грубой уловке. А в десяти шагах, вровень с ними скакал на пегом коне легкий, кроткий на вид мальчишка. Ему не было дела до четверых, ненавидевших друг друга соперников. Этот всадник

был занят самим собой, брови его были нахмурены, и, схватившись за луку седла, он неотрывно глядел вперед. Монке разглядел, что это была девочка, одетая мальчиком, — девочка из племени уйсунь.

Монке только теперь узнал и черного мальчика. Это был сын Батраша, очень похожий на отца, его глаза глубоко сидели у самой переносицы. Желая отомстить за обиду, которую ему нанес Батраш, Монке крикнул:

— Эй, бала, твой конь устал! Не мучай зря ни себя, ни его! Не гони, а то у обоих легкие почернеют!

Мальчик побагровел, но, стиснув зубы, молчал. Только камчой замахнулся. Хотел было ударить, но не решился, понимая, что Монке сбросит его тогда с седла.

— Не сердись, я сейчас уйду!- крикнул Монке, наклоняясь к уху мальчика, и огляделся. Впереди, в трех-четырех верстах, чернела ложбина Кок-узек.- На, сят! Удачи вам!- закричал Монке.- Ну, прощайте!- Н прижав колени к крупу коня, ринулся вперед.

Кулагер летел, стелясь над землей. За ним, извиваясь, тянулось облако пыли. Четверо мальчиков, как по команде ударили коней камчами и полетели вихрем, голова в голову. А Кулагер, легко оторвавшись от них, пропадал черной точкой вдали, оставляя за собой лишь поднятую его копытами пыль.

Глаза Монке заслезились, он наклонился вперед и почти лег на седле, крепко держа повод и тесно прижимаясь к коню. В ушах его свистел ветер, и он ничего не слышал, кроме дробного стука копыт.

Опередив четыреста девяносто девять лучших степных скакунов, Кулагер, словно летящая комета, начал стремительно спускаться в лощину Кок-узек.

У подножья Ереймена в напряженном ожидании стояла толпа. Люди вглядывались в даль. Слышались возгласы:

— Показались!

— Кони, кони!

— Пыль столбом!

Все повскакали с земли и засуетились. Никто больше не обращал внимания на последних борцов — двух молодых парней, продолжавших схватку. Человек сто вскочили на коней и устремились туда, откуда должны были появиться участники скачек. Поставленные для охраны порядка могучие солдаты ояза с толстыми плетьми в руках стали отгонять людей назад, наезжая конями на толпу.

Вечерело. Зрители, оглашавшие округу своим ревом, теперь поутихли. Приставив ладони к глазам козырьком, они продолжали вглядываться в даль.

С высоты Ереймена была хорошо видна глубокая и плоская лощина. За ней виднелись десяток оврагов, ручьи, кусты и камни. На косогоре, по ту сторону лощины, появилась тонкая полоска пыли и стала быстро расти.

Люди в толпе, перебивая друг друга, выкрикивали предположения об исходе скачек и пожелания участникам, которых они хотели видеть победителями. Называли Кулай-кока, Казмойына и других коней, но чаще всего звучало имя Кулагера. Все это делалось наугад, никто еще не мог различить коней. Но когда оторвавшаяся ото всех черная точка приблизилась к Кок-узеку, Ахан узнал своего коня. Да, это был он, Кулагер, его бег, его неизменная летучесть. Чем ближе была цель, тем быстрее он несся. Шлейф пыли, тянувшийся за ним змейкой, упал в Кок-узек, и конь скрылся из глаз сери, стоявшего с пылающим от волнения щеками.

Но как только пыль рассеялась, стало видно, что четыре коня спустились рядом в Кок-узек. Люди теперь волновались пуще прежнего. Задние напирали на передних, толкали друг друга плечами, вытягивали головы и чуть было не смяли шеренгу солдат ояза, удерживающих их на месте.

По мере того как выскакивали из-за горизонта группы лошадей, одно облако пыли сливалось с другим. Раскаленное докрасна солнце как-то сразу скрылось, и все померкло, словно затянуло серой пеленой пыли. Запад, догорая, еще тлел алым огнем. Небо пылало закатными лучами, уже не падавшими на землю. Исторгая черный дым, глубокая лощина кипела, словно исполинский казан.

Спустя какое-то время из лощины, словно лисьи уши, возникла четверка скакунов. Толпу снова охватило волнение:

— Ай, а где тот одинокий конь?

— Шел впереди, куда девался.

— Что случилось?

— Споткнулся?

— Упал?

— Отстал?

— Вон он…

— Нет, это не он!

— Беда случилась!..

— Беда!

Когда Ахан увидел четырех скакунов, на спине у него выступил холодный пот, дыхание стеснилось, ему не хватало воздуха.

«Апырай, что же случилось? Может, идет среди этих? Но нет, ни один не похож. Где же мой Кулагер? Где светоч глаз, где крылья мои? Где? Какая тебя подстерегла беда?- пронеслось в его голове.- Апырай, что это сердце так забилось? Рвется вон из груди. Спокойней, Ахан спокойней… Что это? Мир рушится?! Потерпи, Ахан, потерпи. Отчего вдруг потемнело небо? Где — земля а где — небо? О чем шумит народ? Зовут Кулагера!.. крыло мое, ангел мой, Кулагер!..»

Четверо скакунов из последних сил рвались вперед. Они мчались голова к голове, но под балкой финиша один из них проскочил раньше других. С боков его хлопьями летела пена, ноги шли вразброс, так он выбился из сил. Сын Батраша истошно вопил:

— Тортаул, бегайдар-ар!1

Это он первым проскочил на Кулай-коке, голой пяткой колотя коня по легким.

— Бахтияр, Акшабдар!2 — это второй пришла девочка- уйсунка.

Дорога, по которой мчались скакуны, потонула в суете и пыли. Распаренные, охрипшие от крика участники скачек до глубоких сумерек проносились по ней под возгласы своих сородичей. Но никто не крикнул: «Каракай!»- родовой клич, которым обычно встречали Кулагера. Раздались возгласы:

— А где Кулагер?

— Я тоже ставил на Кулай-кока!

— А Кулагер!

Кулагер твой остался кизяк собирать.

Ах-ха-ха!

Да ну… Беда с ним, не иначе…

Ахан ничего не видел и не слышал. Уши его будто заложило, глаза застлала пелена, в голове шумело, он отпустил поводья коня и помчался прямо на закат.

Из-за горы Ереймена выскочила огромная туча и раскрыла свои крылья, как исполинский беркут, готовый подхватить людей вместе с конями. Стало душно. Чувствовалось приближение дождя. Уже совсем стемнело, и на рыхлую землю, затоптанную копытами пятисот лошадей, словно слезы акына, стали падать с неба теплые капли.

Монке скакал впереди всех, и попытался придержать Кулагера у спуска в овраг. Несясь по краю размытой осенними паводками дороги, перепрыгивая через ямы и ухабы, Кулагер заметил справа от себя словно из-под земли выросшего всадника на черном коне. Но, увидев его, Кулагер не испугался. На байге

1,2Родовые кличи.

всадники часто приставали в пути к соревнующимся и, проскакав немного рядом, «взяв знак», отставали.

— Подними поводья, подними!- услышал Монке гнусный крик человека, скакавшего рядом с ним.

Монке не поверил своим глазам: чужак, кажется, протянул руку за поводьями Кулагера! Но Монке его неправильно понял. Рука, протянутая к Кулагеру, оказалась секирой… Она поднялась, блеснула в воздухе и с силой ударила Кулагера по голове возле уха. Кулагер бешено мотнул головой, из глаз его посыпались искры, и он на полном скаку рухнул наземь. Он даже не почувствовал, как с него слетел Монке. За всю свою жизнь конь никогда не спотыкался, ни разу не падал. А теперь ноги его заплелись. Но где Монке? Жив ли бедняга?

Кулагер вскочил и отряхнулся. Он не заметил, как из пасти его вырвалось громкое ржание. Раздирающий душу вопль коня огласил лощину. Поодаль от него с трудом поднимался Монке. У Кулагера дрожало все тело; волоча поводья, он сделал было шаг к мальчику, но снова упал. Сел на задние ноги и опять повалился. В голове гудело, земля под ним вздыбилась и закружилась. В затуманенных глазах мелькнуло синее, как лед Есиля, небо и навалилось на него. А потом небо стало багровым, и все потонуло в крови. Кровь струилась со лба Кулагера, застилала его глаза. Из его горла снова вырвался яростный крик.

Но вот конь услышал дальний топот копыт. Но ни один из скакунов, ни один из всадников ни на миг не задержал своего бега, увидев лежащего Кулагера. Перескакивая через него, они без оглядки мчались дальше.

«Что же это? Как?- пронеслось в голове Кулагера. Когда у воробья падает из гнезда птенец, подмяв под себя крылья, всадник соскакивает с коня, поднимает птенца и кладет обратно в гнездо. Неужели я, Кулагер, хуже воробья? Да это скачут дети, что с них спросишь?.. Жаль только, что они прискачут раньше меня…»

Кулагер попытался снова подняться, но занемевшее тело не подчинилось ему. Он с трудом поднял голову и заржал. В последний раз заржал Кулагер. Голова его упала в густеющую лужу его собственной крови. Теряя последние силы, Кулагер снова, уже как в тумане, пытался что-то вспоминать… А мимо него с топотом пролетали кони.

«Где хозяин?- пронеслось в голове умирающего коня.- Дорогой мой хозяин ждет меня, не дождется… Неужели я не смогу больше скакать? Я только-только набрал полную силу, и шаг мой стал широк, как ни у кого. Ведь как привольно нестись по степи, споря с резвыми скакунами. Молнией проскочить перед толпой, услышав ее восторженный рев, — какая же это радость! Пусть ты готов упасть от усталости, но крики людей, их восторг поднимают тебя, как на крыльях, хоть снова скачки. Эх, человеческий голос! Какая дивная, сладкая у тебя власть…»

Но как же мог человек зарубить коня на скаку?.. Секирой? Он взмахнул и ударил ею наотмашь. Так жестоко… Человек может так поступить со степным хищником, со своим врагом и врагом его скота… Но с конем? Если конь дикий или ленивый, его, правда, бьют в наказание камчой. Зато потом дают корм и поят. Однажды он видел под Караталом, как несколько человек кружили с ножами возле лошади, лежавшей, задрав все четыре ноги, распарывали ей брюхо, разделывали на части. Как ее убили? Кулагер этого не знал. Ахан тогда его увел, чтобы конь не видел крови.

Человек всемогущ, человек учит животное, как ему жить. Когда Кулагер был жеребенком, на урочище Малый Карой он пасся всегда один. Он полеживал в стороне от табуна на белом снегу, подставив лоб ветру. Дети иногда пытались накинуть на него курук. Среди большого табуна коня поймать легко. Но скакавший отдельно жеребенок не давался в руки. С утра до вечера он изматывал детей, которые гонялись за ним, и,

наконец, оставив их далеко в степи, возвращался в свой табун. Взрослые остерегали детей, чтобы они не гонялись за жеребенком, не то он совсем одичает. Видя других лошадей под всадниками, пегий жеребенок боялся, что и на него сядут верхом.

Тогда он был тайем — двухлеткой. Но вот и настал его час: табунщики поймали его хитростью, силой надели на голову уздечку и, пригнув оба уха к земле, посадили на него верхом жигита. Жеребенок брыкался, подпрыгивал, старался сбросить с себя человека, сидевшего на нем без седла. Он пробовал даже упасть на спину. Но табунщик острым бичом стегнул его несколько раз, не выпуская из рук длинного волосяного аркана, и снова посадил жигита. Еще никогда до этого не бил жеребенка человек. А жигит, крепко обхватив его ногами, вцепился руками ему в гриву и не собирался отпускать. Под мышками стало щекотно, и жеребенок стал носиться по кругу, натягивая волосяной аркан. Когда у него закружилась голова, аркан отвязали. Почуяв свободу, тай визгливо заржал и без оглядки помчался в степь. Мать его, серая кобылица, пасшаяся в косяке, подняла голову, услышав его крик, негромко всхрапнула, словно утешая сына: ничего, мол, мой баловень, такова уж наша лошадиная доля. И вновь стала щипать сочные травы.

Освободившись от первого седока, тай как безумный скакал по степи, носясь с одного холма на другой. Когда солнце поднялось над головой, из-под густых зарослей таволги выскочила косуля, отбившаяся от стада, и пустилась бежать. Тай, у которого на губах еще материнское молоко не обсохло,- ему давали сосать дольше, чем обычным жеребятам,- сразу забыв о недавней ноше, о ненавистном седоке, долго по-детски состязался с ней в беге. Но косуле наконец это надоело, она круто свернула и скрылась в зарослях кизила, а разгоряченный тай понесся дальше. Из своих гнезд поднялись и низко полетели итала — гуси, — жеребенок долго мчался вместе с ними, и лишь когда гуси взметнули ввысь, тай, не сбавляя бега, понесся к аулу.

Покачиваясь от усталости, он появился там лишь к вечеру, когда люди садились ужинать. Дня через три- четыре он уже присмирел. Однако к уздечке так и не смог привыкнуть. Терпкий вкус железа во рту был ему противен и он еще долго со скрипом жевал удила и, не зная, куда девать язык, широко разевал пасть. В конце концов он привык и к этому. Табунщики проявляли к нему особое внимание и холили его. Если кто-нибудь на него садился, то погонял только коленями, и его никогда не били камчой. Нет, человек добр, очень добр!- считал Кулагер.

Судьба его решилась, когда он стал кунаном — трехлеткой. Из-под пегой шерсти на спине стали пробиваться золотистые островки, и теперь его стали звать не кула-тай, а кер-кунан, чалый, а потом и Кулагер — пегий с чалым. Однажды пришел сынши — знаток и ценитель лошадей — по имени Ельторы, долго разглядывал его и спереди и сзади, поднимал ему ноги, осматривал копыта, гриву и хвост, цокал языком и, чтоб не сглазить, сплевывал. После этого нашлось много желающих заполучить Кулагера себе.

В конце концов его нынешний хозяин Ахан купил его у человека по имени Шакетай и отдал за коня немало.

Новый хозяин был доброй души. Он лелеял кер- кунана, как сына. Дома, в Каратале, он выкопал для него специальный колодец. В знойные летние дни Ахан не поил коня тепловатой озерной водой, а давал ему студеную прозрачную колодезную, поднимая ее бадьей. Каждый день водил он коня на озеро Сары-коль, купал, мыл его мылом и расчесывал гриву и хвост.

Коня сперва, отпуская пастись, спутывали или стреножили. Потом его приучили к хозяину. Впервые вкус сахара он узнал из рук Ахана. Вскоре, заслышав его голос, кер-кунан мчался к нему и начинал с ним играть. Осторожно шевеля губами, чтобы не причинить ему боли, он кусал уши хозяину, хватал его борик, убегал. Конь привязался к хозяину всей душой. Тогда же он стал участвовать в аульных скачках и всегда приходил первым.

Зима выдалась снежная. Кулагер теперь стал доненом — четырехлеткой. Хозяин построил для него отдельную конюшню из березы и обнес ее стеной из снежных глыб. Целые дни они теперь проводили на охоте, откуда Кулагер возвращался весь в черном поту. Чтобы конь не заболел чесоткой, хозяин привязывал его на лютом морозе с высоко задранной головой, а за полночь заводил в холодную конюшню до утра. Ахан сам не спал в такие ночи и часто приходил вытирать иней со спины Кулагера, снимать с его ноздрей наледь, расчесывать заиндевевшую гриву и хвост. А когда в теплых курятниках, хлопая крыльями, начинали кричать петухи, сам выводил коня на водопой, бросал ему корм на снег, накрывал толстой теплой попоной, ласково хлопал по шее и только тогда уходил спать…

Летом Кулагер совершил свой первый дальний переход и участвовал в больших скачках, в байге. Конь пришел первым, но испугался людей на финише, с криками восторга подбежавшими к нему, и ускакал в степь. На быстрой черной кобылице Ахан пустился за ним вдогонку, подзывал его свистом, но Кулагер, не слушаясь хозяина, продолжал мчаться прочь. Ахан рассердился на коня. Но когда хозяин его настиг, Кулагер, дрожа всем телом, стоял, боясь, что его станут бить камчой. Однако Ахан и тогда его не ударил, а только огорченно пожурил:

— Эх, ты, крылышко мое, разве можно так пугаться людей? Разве я тебя этому учил?

Потом Ахан забыл о проступке коня. Кулагер стал уже бесты, то есть достиг пятилетнего возраста. На тех первых больших скачках его прозвали Уркеккер -пугливый пегий. Но это был первый и последний его испуг. С тех пор он не пугался ни одинокого человека, ни шумной толпы.

Кулагер хорошо знал свою кличку. Он не раз слышал ее от хозяина и усвоил, что это его имя, хотя Ахан, лаская его, называл и всякими другими именами: мой чалый верблюжонок, плавный ход, сказочный конь, но как он его ни окликал, Кулагер сразу подходил к нему и клал голову хозяину на плечо.

Какие чудесные песни посвящал Кулагеру его сери! Когда Ахан верхом на нем пел своим мягким, проникающим в душу голосом «Манмангер», конь раскачивал его в такт песне, помахивая хвостом, и шел особенной походкой.

Хозяин надевал на коня красивую сбрую и ездил по аулам, где жили красивые девушки. Тех, с которыми был знаком Ахан, Кулагер безошибочно узнавал. Они радовались коню, обнимали его за шею и, подражая хозяину, нюхали его лоб. Они привязывали его челке талисманы — перья филина. Как ни льнули девушки к Ахану, ему, оказывалось, с ними не везло. Кулагер судил об этом по его насупленным бровям. Но как бы ни горевал хозяин, как бы он ни был рассержен, он никогда не вымещал своей досады на коне, никогда его не бил. После того первого раза, когда он отведал камчи, больше этого он не испытывал и начисто забыл, что такое боль от удара. Вначале конь пугался, видя, что в руках хозяина взметнулась камча, и бросался вскачь, а потом привык. Он скоро понял, что хозяин носил камчу только как украшение. Все желания Ахана Кулагер угадывал по малейшему движению его колен, никогда не причинявших ему боли. Вот как добр человек! Для коня нет более близкого друга, чем человек.

Так что же случилось теперь, откуда пришелся удар по голове? Как мог человек так поступить?