Дом в степи — Сакен Жунусов

Рука старика продолжала ласково почесывать присмиревшего жеребенка по шее, по узкой, не окрепшей еще грудке.

— Вот смотри, сынок, тебе уж пора разбираться, где хорошее, а где плохое. Времена-то какие настают,- замечаешь? С целиной этой… Скоро вообще нам негде повернуться будет. Ты думаешь, почему это пригнали мне сегодня скотину, которая несколько лет паслась в колхозном табуне? Все оттого. Да еще Райхан. Откуда она взялась на мою голову? Никогда мы с ней не ладили, а уж теперь… Чует мое сердце. Всегда она была никудышным человеком… Так вот, сынок… Нас еще старшие учили. «Если время — лиса, то будь гончим». Хватит нам лежать, как пенькам. Придется тебе до осени попасти здесь скот. С овцами и коровами Дика один управится. А как только «Жана Талап» станет животноводческим совхозом, устроишься туда табунщиком. Устроишься, будешь числиться — и довольно. Кому пасти, без тебя найдется. Тут важно то, что табунщик имеет право держать в табуне своих лошадей…

— Коке, какой же из меня табунщик?

— Ничего. Год-два поработаешь, лошадей пристроишь, а там что-нибудь придумаем.

— Из-за лошадей становиться табунщиком… Уж лучше шофером. Зачем нам столько лошадей? Неужели не хватит двух-трех?

Карасай вновь начал тихо закипать от ярости.

— Нет, вы послушайте, что он болтает! «Зачем столько лошадей?» Да они кормят меня, эти лошади, они меня в люди вывели. И то, что ты рос без забот и до сих пор не держал в руках лопаты,- это тоже благодаря им. У степного народа нет жизни без коня! Конь — это деньги, это мясо, это — все! Запомни, и чтоб я больше не слыхал такого. Хватит болтаться с этими ветрогонами!- он мотнул головой в сторону палаток приезжих.- Бараньей головы они тебе не поднесут, не жди. Пора за дело приниматься!

В том году тепло наступило рано и уже в середине мая установились тихие бархатные ночи. Пустив лошадей пастись, Халил укладывался на разостланный кафтан из домотканой шерсти и подолгу бездумно глядел в высокое степное небо.

Стояла пора полнолуния, и огромный диск, словно золотое блюдо, незаметно плыл над степью. Жеребята, целый день томившиеся в загоне, радовались свободе и теперь прыгали, резвились возле маток. Жирные, заботливо откормленные кобылицы осторожно обнюхивали незнакомую землю и шаг за шагом отправлялись искать знакомый табун, от которого они никак не могли отвыкнуть. Изредка лошади останавливались, чтобы пощипать травы, и Халил, приподнявшись, видел их неясные силуэты под холодным, рассеянным светом.

Изредка в степи меркло и темнело,- это на круглый лик луны набегало легкое, будто из теребленой шерсти облачко, и тогда размечтавшемуся Халилу казалось, что это румяная кокетливая красавица игриво прячется за неплотной занавеской.

Низко над землей мерцали крупные и редкие звезды перевернутого ковша, а мутная беспорядочная россыпь Млечного Пути напоминала переливающиеся издалека огни большого аула.

Извечная тайна ночного неба давно питала воображение Халила. Еще в детские годы, ночуя на крыше, он подолгу не мог уснуть, заглядевшись на острый недосягаемый блеск созвездий. Постепенно он выделил и запомнил свою звезду, как называл он, и с тех пор, просыпаясь поутру от раннего степного ветерка, он первым делом находил ее на том месте, куда она скатывалась за ночь, находил и с легким сердцем заворачивался в одеяло и засыпал вновь до восхода жаркого солнца. И сон тогда приходил быстрый и крепкий…

Нынешней весной в степи прибавилось огней, и, может быть, оттого, привычное небо стало меньше привлекать Халила. Спутав лошадей и пустив их пастись, он часто и подолгу смотрел в густую черноту степи, где далеко и неясно, сходясь и разъезжаясь, переливалось множество светлячков. Трактора вели ночную пахоту, и он знал, что в этом беспорядочном множестве огней есть один, который ему хотелось бы узнать и отличить от всех, узнать и запомнить, потому что на том тракторе работала Тамара.

С той первой встречи на танцах Халил больше не видел ее, но чем-то запомнилась она и не выходила из головы. Уж не приветливостью ли и дружелюбием, столь необычными при первом знакомстве? Во всяком случае, сейчас, вспоминая тот вечер, Халил ругал себя за проклятую застенчивость, помешавшую ему разговориться и найти обычные легкие слова, которые закрепили бы их мимолетное знакомство и, кто знает, дали бы повод увидеться вновь.

Заглядевшись на огоньки и размечтавшись, Халил забыл о лошадях. Не слышно стало знакомого ржанья, лишь издали еле уловимо доносится гул работающих тракторов да время от времени со стороны дороги послышится шум проезжающей машины. Машины теперь шли часто, и, если смотреть на дорогу, то в одном и том же месте можно было, видеть, как ярко и неукротимо горели два упорных набегающих огня, потом они вдруг смещались в сторону и пропадали, а на прежнем месте снова показывались такие же приближающиеся огни.

Осматриваясь по сторонам, Халил плохо различал, что вокруг, луна к тому часу опустилась совсем низко и запуталась в густом и плотном облаке. Лошадей не видно было и не слышно, и он пошел в ту сторону, куда они обычно направлялись в поисках родного табуна. Иногда он оступался в темноте, и тогда связка уздечек в его руке издавала мелодичный звук, единственный звук, нарушавший глубокую тишину поздней ночи.

Чтобы лучше видеть, Халил присаживался на корточки и высматривал — не зачернеет ли что-нибудь впереди, и однажды ему показалось, что есть, но когда он подошел и вгляделся, оказалось — кустарник, маленький островок зарослей таволги.

Время шло, и Халил уж исходил окрестности, где обычно находил лошадей. Куда они могли забрести? Может, путы разорвались? Да нет, не должно бы… Лишь бы не напали волки!

А ночь становилась глуше, темнее, и уж надолго померкло небо, заволакиваясь медленной тучей. Халил услыхал ленивый рокот, тут же сверкнуло где-то далеко и пока не ярко, будто предостерегая. Халил ускорил шаги. Из-под ног стали чаще взлетать перепуганные птицы, ночевавшие в густой, как овечья шерсть, траве, и всякий раз Халил останавливался и с опаской слушал тишину.

Теперь, даже не присаживаясь, можно было разглядеть впереди темную, уходящую ввысь громаду — склон угрюмого отрога горы Кыз-Емшек. Черная мрачная туча сидела на плече горы, зацепившись словно войлок. А там, где угадывалась седловина, копилась гроза, и Халил всякий раз прикрывался рукой, когда ярко и все чаще, все ожесточеннее вспыхивали молнии. Будто кто-то невидимый скрывался между вершинами и быстро, резко бил и бил в кремень, высекая острые искры. Гром прокатывался в низком невидимом небе, и горы, казалось, содрогались в этом требовательном и грозном гуле.

Халил неожиданно ступил в мягкую пахоту и остановился. Дальше идти не имело смысла. Перед глазами была сплошная чернота, и небо теперь совсем слилось с землей. Пользуясь минутным предгрозовым затишьем, Халил прислушался и вновь различил размеренный рабочий рокот трактора, ползавшего где-то неподалеку, возле склона горы. Потом перепел прокричал одиноко и сонно: «Быт-ллдак, быт-плдак». И снова тихо.

Впереди быстро и ядовито перечеркнула черноту молния.

Похлопывая уздечками себя по ноге, Халил раздумывал, как быть. И вдруг близкий душераздирающий крик заставил его вздрогнуть. Это было так неожиданно и так близко, что, сжалось сердце. Кричала женщина и кричала в беде, она боролась и отчаянно звала на помощь. Сорвалась откуда-то из куста испуганная сова и едва не задела Халила по лицу. Он опомнился и со всех ног бросился на крик…

Той же ночью по гладкой степной дороге летел тяжело груженный ЗИС. Изредка машину встряхивало на твердых выбоинах, но верзила-шофер, сидевший согнувшись за баранкой, не сбавлял хода.

Рейс был долгий, и, чтобы снять усталость, шофер перед самым вечером остановился у дорожной, столовой, зашел и один за другим вытянул два стакана светлой. Садилось солнце, утихал ветер, ежедневно с самого утра задувавший из далеких сибирских степей. Дерягин кинул взгляд на привычную картину закатной степи и привычно запустил мотор. Теперь хмель проходил, но близился и конец пути, и Дерягин гнал машину, остро поглядывая на дорогу красными воспаленными глазами и по привычке перекидывая во рту изжеванную потухшую папиросу.

Его большое уставшее тело едва помещалось в кабине; пригнувшийся, он походил на старого орла, уже подавшегося вперед, чтобы сняться и взлететь.

Несмотря на скандальный задиристый характер, Дерягин пользовался репутацией дельного, добросовестного шофера, и это признавали и ценили в нем не только ребята-сверстники, но и начальство, потому что редко кто в состоянии был изо дня в день выдерживать такие долгие изматывающие рейсы по степным дорогам и к тому же в образцовом порядке содержать свою машину. Его выделял даже строгий и

неласковый к людям завгар Морозов, и Дерягин знал все это, он хорошо знал себе цену, поэтому жил и вел себя как хотел, нисколько не задумываясь над тем, что товарищи постоянно побаиваются его и сторонятся и что кроме преданного Володи Котенка у него нет и, похоже, не будет здесь настоящих друзей.

Он заявил о себе в первый же день на новом месте, вернее, в первую ночь, когда новоселы только обосновались у рощи Малжана. Вечером, дождавшись тишины, Дерягин установил посреди вагончика перевернутый ящик, спустил пониже лампу и достал колоду карт. Играть уселись вчетвером. Володя Котенок сидел сбоку и тоже просил карту, но проигрывал раз за разом, как проигрывали и двое остальных партнеров, и стопка денег перед банкометом все росла и росла. Наконец он объявил:

— Стук. В банке четыреста.

Карты были розданы снова, и партнеры стали пытать последнее счастье.

На тридцать.

На сорок…

На сто!

Дерягин, сдавая карты и открывая свои, уверенно забирал ставки. Остался последний, четвертый, еще совсем молоденький парнишка с рыжими вихрами. Он волновался и прятал в потных горячих ладонях карту. Проигравшие соседи склонились к нему. У парнишки был туз, и это давало надежду на счастье.

— На все,- вдруг произнес он и тут же испугался, забормотав что-то совсем не подходящее:- А вообще- то… Смотри сам.

Но партнеры уже придвинулись и горячо поддержали его угасающий азарт:

— Иди! Мы проиграли — ты должен взять.

— Дави, не бойся!

— Ну, на все так на все.

И нервно зевнул, захватывая полную грудь спертого прокуренного воздуха.

Теперь внимание всех было приковано к большим волосатым лапам Дерягина. Парнишка сжимал в руке заветный туз.

Банкомет сбросил карту, и парнишка взял ее, но открывать не торопился. Он сложил ее с тузом, еще не видя, и принялся осторожно выдвигать, чувствуя, что сердце мечется, как жеребенок. Из-за туза показалась девятка, и парнишка сказал радостно и нетерпеливо:

— Бери себе!

С сонным равнодушным лицом Дерягин перевернул свою карту и тут же каким-то неуловимым движением выбросил вторую. Десятка и десятка. Двадцать очков! Парнишка задохнулся.

Но тут раздался голос со стороны:

— Постой, а ты откуда это карту вытащил?

Дерягин вздрогнул.

— Ид-ди ты…- он схватил стакан и бросил в голову сказавшего. Тот успел присесть, и стакан разлетелся о стенку.

Верзила вскочил, страшно озираясь, и все, кто были в вагончике и наблюдали за игрой, попятились. Злой, оскалившийся Дерягин напоминал зверя перед прыжком.

Больше в вагончике никто не проронил ни слова, каждый старался отвести глаза от разъяренного взгляда Дерягина. И мало-помалу верзила успокоился, его вздымавшаяся, как кузнечные мехи, грудь опала.

Игра прекратилась, Дерягин сгреб с ящика деньги и, не считая, сунул в карман. Напряжение спало, ребята разбрелись по нарам и затихли. Дерягин остался сидеть посреди вагончика под висячей лампой. Где-то в глубине души он не рад был этому дурацкому выигрышу. Даже Котенок, преданный человек и давнишний закадычный друг, ничего не сказал ему сегодня, молча забрался на свое место, и, прежде чем он успел нырнуть под одеяло, Дерягин поймал его быстрый отчужденный взгляд. Жалел он его, что ли? А может, презирал?

Человек несдержанный, способный на самые крайние поступки, Дерягин в то же время умел замечать свои ошибки и раскаиваться, однако переживал он глубоко в душе, ни за что на свете не соглашаясь признаться товарищам. То, что творилось у него на сердце, было заперто от других на семь замков.

Так получилось и после злополучного выигрыша в карты. Даже друг осудил его, и молчаливое осуждение всегда преданного Котенка не осталось незамеченным, однако Дерягин никому не сказал ни слова, он не подал и вида и, как ни в чем не бывало, отправился в долгий утомительный рейс. Работа, дальняя дорога всегда возвращали ему душевное равновесие.

На степь опустились сумерки, потом настала ночь, но тяжелый ЗИС не сбавлял хода, бросая впереди себя два сильных пучка света. Дорога просматривалась далеко, и вдруг Дерягин разглядел на пути зайчишку, врасплох захваченного ярким светом. Гул набегающей машины был страшен, и зайчишка, мелькнув куцым хвостом, пустился наутек, никак не в силах выскочить из напряженного пучка света. Узкий яркий коридор как бы направлял бег зверька, он был уже недалеко, и Дерягин, загораясь азартом погони, все прибавлял скорости. Силы беглеца стали убывать, и теперь можно было разглядеть, что это толстая брюхатая зайчиха. Дерягин даже привстал, ожидая, что жертва сейчас окажется под колесом, но в самый последний миг зайчиха сделала отчаянный прыжок в сторону и пропала из глав. Не сразу, но довольно круто тяжелая машина тоже вильнула с дороги, и в нашаривающем свете фар тотчас стала видна улепетывающая зайчиха. ЗИС вновь понесся по целине, на этот раз совсем не разбирая дороги. Возникали и тут же пропадали снова в темень чахлые кустики чия, машину подбрасывало на кочках, но Дерягин гнал и гнал, видя перед собой лишь взлетающий пушистый комочек. У зайчихи уж не оставалось сил, и Дерягин однажды совсем потерял

ее, но, развернув машину и пустив далеко вперед полный свет, он увидел ее под кустиком чия, припавшую к земле и судорожно водящую боками. С тех пор зайчиха уж не убегала со всех ног, а лишь отпрыгивала от набегающей машины в сторону и, пока Дерягин разворачивался, она отдыхала. Потом попался участок густой нетронутой травы, и зайчиха схоронилась от назойливого и страшного света, но Дерягин принялся утюжить этот участок взад и вперед, и зайчиха, выпорхнув из-под самых колес, опять попалась на глаза. Но теперь она отдохнула и набралась сил и снова ударилась в бег. Азарт охоты целиком завладел человеком и он, не раздумывая, сильно погнал машину по сухим колдобинам и кочкам. И он настиг бы жертву на своей не знающей усталости машине, она была совсем уж рядом, вновь теряющая последние силы, но тут на пути встала непреодолимая преграда — чернота недавно распаханной степи. Машина разом оборвала свой сумасшедший бег, и Дерягин в далеком слабеющем свете фар видел, как зайчиха несколько раз кувыркнулась на кочках пахоты, запрыгала и исчезла в темноте.

Дерягин вышел из машины и огляделся. Луна безнадежно увязла в густеющих неторопливых тучах. В степи стояла глубокая тишина. Даже трактора утихомирились к этому позднему часу, их огоньки виднелись далеко один от другого, и еле слышный рокот как бы напоминал о великой усталости. Погоня завела Дерягина в совсем не знакомые места, и он, осматриваясь, гадал — не в совхозных ли домиках горят вон там, в стороне, огни.

Пахота, в которую уткнулась машина, уходила вдаль, и чернота надвигающейся грозы оттого становилась еще гуще. Разъятая земля пахла влажно и нежно, и порой казалось, что это чье-то мерное и спокойное дыхание доносится из непроглядной тьмы.

Дерягин развернул машину и поехал вдоль кромки вспаханного поля. Не доезжая середины гона, он

заметил трактор, замерший прямо в борозде. Фары погашены, лемеха так и остались глубоко в земле. Похоже трактор заглох в самый разгар работы.

А тракторист-то где?

Помигав светом, Дерягин увидел, что кто-то бежит к машине. Ага, вот он! Дерягин полез из кабины навстречу.

Чем быстрее приближался заброшенный в степи тракторист, тем недоуменней всматривался в него пораженный Дерягин. Он отказывался верить глазам. Бывают же встречи! Вот не думал, не гадал… К. машине подбежала Тамара.

Оказывается, у нее кончилась солярка, и прицепщик отправился в далекую бригаду. Девушке было страшно одной, и она обрадовалась, увидев остановившуюся машину. Однако радость ее была недолгой — она тоже узнала Дерягина.

— А ведь я к тебе специально,- сказал Дерягин, выключив мотор.- Может, поговорим вчистую?

— Зря трудился, на ночь-то глядя,- сухо ответила девушка.- Поговорить и днем можно, да только… О чем вам говорить? Наш разговор давно закончен.

Она повернулась, чтобы уйти, но Дерягин крепко схватил ее за руку.

— Нет, дорогуша. Разговор только начинается. И учти — от меня ты не убежишь. Поняла? Я тебя не отпущу — хоть голову на плаху!

— Перестань, Василий! Девчат в совхозе и без меня хватает. А меня оставь в покое.

— Да я на целину только из-за тебя приехал,- неужели ты не понимаешь? Для меня жизни больше нет! Ты пойми…

Девушка попыталась высвободиться, но Дерягин еще крепче сжал ее руку и потянул к себе.

— Ну, прости, если что… Я ж не просто… А, Тамара? Я ни у кого еще не просил прощенья! Ты ж сама знаешь…

— Нашел чем хвастать!.. И пусти меня,- слышишь? Да пусти же!..

— А вот не пущу! Не пущу,- и все! Ты моя теперь,- понимаешь? Моя! Так и жить будем вдвоем. Ты не знаешь… Ты мне скажи чего-нибудь, ты только прикажи! Я все, что захочешь…

— Пусти! Не о чем нам…

— А-а… Так ты вот как! Ты, видно, все уже забыла. Ну, смотри, ты меня знаешь. Найдут как-нибудь в степи твое красивое тело…

— Запугал!.. Пусти, говорю!

Дерягин рванул девушку к себе и, схватив в охапку, повалился в траву. Силясь вырваться, Тамара закричала что было мочи…

Подбежавший Халил увидел двух барахтающихся на земле людей. «Тамара?!» Дерягин от неожиданности растерялся. Девушка вскочила на ноги и с плачем бросилась к Халилу. Ее всю трясло от страха.

Дерягин лениво поднялся на ноги. Отстранив девушку, Халил удобнее перехватил связку уздечек.

— Не подходи!- закричал он.

— А если подойти?- сквозь зубы проговорил Дерягин, медленно приближаясь.- Заразный, что ли?

Он подошел и небрежно, одним пальцем хотел приподнять подбородок Халила. Тамара решительно стала между ними.