Дом в степи — Сакен Жунусов

Директор совхоза, соглашаясь, покивал головой. Об условиях жизни на новых землях он был наслышан еще раньше, поэтому в последнем вагончике тракторного поезда ехало все необходимое оборудование для рабочей столовой. Больше того — перед самым отъездом председатель рабкоопа будущего совхоза познакомил его с представительной красивой женщиной — заведующей совхозной столовой.

— Работала завзалом в ресторане, в городе. Прошу любить и жаловать,- аттестовал ее председатель.

Женщина манерно протянула полную белую руку.

— Агафья Никаноровна,- нараспев представилась она, пристально глядя на директора четко подведенными глазами.

Она была старше Моргуна, но держалась с ним, как с ровесником, и с первых же минут попыталась установить легкие дружеские отношения. Федор Трофимович поморщился — все не нравилось ему в этой женщине: ее гладкое лицо без единой морщинки, манера настойчиво заглядывать в глаза, и даже какая- то вызывающая полнота, подчеркнутая тугой юбкой. Агафья Никаноровна, конечно, знала, что нравится мужчинам, и всячески старалась это подчеркнуть. Директор с первого взгляда отметил, насколько умело и экономно пользовалась она косметикой.

Впоследствии Федор Трофимович упрекнул себя за сдержанность и подчеркнуто холодный тон: нельзя же, подумал он, составлять мнение о человеке столь скоропалительно. Но, вспоминая потом людей, с которыми он успел познакомиться за последние дни, Моргун невольно поражался их непохожести одного на другого, их нескончаемому разнообразию. Ну, заведующая столовой — это, положим, одно. А вот главный инженер Райхан. Он увидел ее только вчера в кабинете секретаря райкома. Познакомились, пожали руки. Правда, часа два говорили о будущем совхозе. Но разве можно узнать человека за каких-то два часа?

Машина, мотаясь из стороны в сторону, продолжала, упрямо одолевать неровную дорогу. Федор Трофимович поглядывая на свою соседку, размышлял о том, что поразило его еще вчера во время разговора.

Он удивился, что Райхан так чисто, без малейшего акцента говорит по-русски. Его покорила ее манера излагать свои мысли кратко, сдержанно, с мужской логикой. Он никогда раньше не бывал в этих местах, как и вообще на Востоке, и представление о здешних людях было чисто книжным. Мужчины казались ему какими-то джигитующими молодцами, чем-то похожими на его любимого Хаджи Мурата, а женщины — покорными и робкими созданиями, всецело занятыми своими мелкими домашними заботами. Встреча с Райхан была первым открытием для молодого аспиранта Киевской сельскохозяйственной академии, и он еще вчера сказал себе, что мало, слишком мало интересовался он родной страной и так же непростительно мало знал ее. А вообще, если быть откровенным, то он еще ничего не знал и не сделал настоящего. Прежде, занимаясь акробатикой, даже добившись звания мастера, он был сухим и гибким, как резина, но теперь раздобрел, погрузнел и хоть в походке его, в манерах, в развороте широких плеч угадывался еще бывалый спортсмен, однако на деле спорт для него ушел в безвозвратное прошлое. Но что он знал об этих республиках? Сейчас жизнь как бы начиналась заново, на новом месте, с новыми самыми разнообразными людьми. Земля, куда он приехал, оказывается, полна самых неожиданных открытий, и он только теперь начинал всерьез задумываться, что мало, совсем недостаточно знать, где что находится и добывается. Настоящее знание жизни, ее опыт и мудрость приходят наравне со всеми этими людьми, которые приехали сюда с разных концов страны, и жизнь, судьба которых теперь в его руках, в руках его ближайших помощников.

Приглядываясь к Райхан, как к своей первой помощнице, Федор Трофимович был доволен, что судьба послала ему именно такого человека. Вчера он убедился, что главный инженер превосходно знает земли будущего хозяйства. Секретарь райкома лишь поддакивал ей, как школьник, когда они взялись составлять карту посевов и пастбищ совхоза. Моргун сам в свое время работал агрономом и считал, что к его знаниям не хватает лишь ученой степени. Вчера же он убедился, что край, куда он приехал, предстал перед ним мудреной, никогда еще не читаной книгой, и все его прежние знания не значат ничего по сравнению с тем, что знает об этих местах эта немолодая усталая женщина.

Из окна машины по обе стороны дороги видна просыхающая бескрайняя степь. Нигде ни кустика, ни горки. Изредка глаз останавливается на небольших, поросших камышами озерах. Не тронутый человеком камыш разросся здесь настолько буйно, что порой совсем не видно воды,- лишь посредине едва проблескивает крохотное блюдце.

Райхан, пригнувшись к окну, оглядывает знакомые места.

— Вон видите,- обращается она к Моргуну,- озеро Камысты-коль. А там, дальше — озера Саржан. Говорят, когда-то там было джайляу Саржана. Богатый человек… А вон — видите, чернеет? Там тальник. А возле него брошенная зимовка Есдаулета. А там, правее на холме — зимовка Салима. Были когда-то братья, богатые люди, Салим и Малим.

Федор Трофимович, всматриваясь и запоминая все, что ему показывали, заметил, что с тех пор, как они выехали из райцентра, им попалось всего два колхоза, а старых заброшенных зимовок вот уже десять или двенадцать. Похоже, раньше аулов было больше.

— Вы хотите сказать: не стало ли меньше людей?- уточнила Райхан.- Нет, население не уменьшилось.

Правда, в тридцатые годы народу сильно подсокра- тилось, ну, а в войну — сами понимаете… И все же не поэтому так редко сейчас жилье. Казахи всегда вели кочевую жизнь. Зиму они проводили на зимовках, а лето — на джайляу. И вот в тридцатых годах, в коллективизацию, народ стал переходить к оседлости. Так что все эти зимовки — это как памятники прошлой жизни. Ну, а для народа теперь — ориентиры в степи. Здесь так и считают: от зимовки такого-то до следующей столько- то километров. Луговину Есдаулета знают, лощину Салима. То же самое и с дорогами. Приметы надежные. И вам, Федор Трофимович, все это запомнить не худо. На первых порах ориентироваться только так придется. Кстати, запомните: от зимовки Есдаулета начинаются земли нашего совхоза. Вот оттуда.

Диковинные, непривычные названия здешних мест запали в память Моргуну еще вчера, когда секретарь райкома вместе с Райхан рассматривали карту земель Березовского совхоза. Переговариваясь, они то и дело упоминали какие-то зимовки, овраги, озеро и ставили на карте отметки. Федор Трофимович прислушивался и запоминал, и когда его спросили о чем-то, он свободно заговорил о тех же ее местах, называя их поместному, и Райхан, если судить по ее удивленному взгляду, была приятно поражена.

«Газик» натужно полез на крутой осклизлый холм. Шофер, не отрывая глаз от узкой дорожки, уходящей вверх, быстро, лихорадочно, орудовал баранкой. Чем выше взбиралась машина, тем дальше открывались глазам окрестности. В мареве солнечного дня осколками зеркала сверкали разбросанные по степи озера. Старинные заброшенные зимовки, которые проехали и потеряли из виду вновь стали видны с голой вершины холма. С задранный радиатором машина из последних сил вскарабкалась на самый верх и тут же, словно бодливый бычок, пригнувшись устремилась вниз в лощину, напоминавшую дно огромного казана.

— Далеко же тут колхоз от колхоза,- проговорил Моргун, держась за спинку переднего сиденья и взглядывая на спидометр,- Километров тридцать, пожалуй, проехали,,, А это что там впереди — не колхоз?

— Нет,- замотал головой райкомовец,- Это постоялый двор, Мы его называем «Рощей Малжана», Ваша будущая резиденция, Федор Трофимович,

Скоро машина миновала рощу и пролетела мимо одинокого дома с широкой плоской крышей, Целая свора собак вырвалась со двора и бросилась следом, Собаки неслись за «газиком» словно за убегающим зверем, заливаясь остервенелым лаем и чуть не бросаясь под колеса, Потом они отстали и с видом исполненного долга поплелись обратно,

Было уже за полдень, когда приехавшие выбрали место для будущей усадьбы совхоза, Недалеко от рощи Моргун вбил в талую, никем еще не тронутую землю небольшой яблоневый колышек, которым благословил его в дальнюю дорогу отец, Начало новому хозяйству, таким образом, было положено, После этого, осматривая окрестности, приехавшие наткнулись на развалины забытого становища, и Райхан, чтобы мужчины не заметили ее слез, прошла вперед, Здесь, возле этих развалин, Райхан нежданно-негаданно встретила Карасая, и они онемели, застыв друг против друга, и лишь одна ненависть была в их глазах,,,

«Как, разве ты не умерла»?- испуганно метались зрачки Карасая,

«А ты, еще жив?!»

Но никто из них не проронил ни слова,

В полном молчании приехавшие расселись по местам, и машины одна за другой укатили обратно, Карасай и его черная кобыла смотрели им вслед до тех пор, пока они не скрылись,

На обратном пути уже не было разговоров, Райхан сидела в глубокой задумчивости, и все понимали, что

произошло что-то важное, и не навязывались к ней с расспросами.

Первым нарушил молчание уполномоченный райкома, когда машины остановились на развилке степной дороги.

— Ну, товарищи, будьте здоровы. До завтра. По этой дороге вы попадете прямо в «Жана талап»… Я думаю, тракторы завтра доберутся до рощи Малжана. Вы их встретьте, а к полудню я тоже буду у вас. До свиданья.- И он пересел во вторую машину.

Они разъехались, уполномоченный отправился в сторону совхоза «Верный».

Федор Трофимович, посматривая по обе стороны дороги, обратил внимание, что снега здесь давно уже нет, а кое-где ветер задувает красноватую пыль. Где-то неподалеку начинались солончаки — окрестности озера «Жаман туз». Зимой и летом в этих местах вовсю хозяйничает ветер, иссушая землю. Снег задерживается только в камышах, и на солончаках приживаются одни колючки да кое-где метелочки неприхотливого седого ковыля.

— Федор Трофимович,- как бы нехотя позвала Райхан, и директор, всю дорогу тяготившийся напряженным молчанием, с готовностью повернулся к ней.- Наши земли вот до этих мест. Смотрите, снега совсем не осталось. И земля готова,- я знаю, проверяла. Если через неделю не начнем пахоту, почва пересохнет. И по-моему, начинать, надо именно отсюда. Или вы считаете иначе?

— Что вы, Райхан Султановна, тут только вам карты в руки. Я думаю больше,- добавил Моргун,- пока не освоюсь, так вы уж командуйте мной без стесненья. Ладно?

— Командуйте…- усмехнулась Райхан.- Здесь командовать нечего. Слышали, что колхоз «Жана талап» присоединяют к нам? Так я этот колхоз знаю. У них много земли у озера «Жаман туз». Солончаки, пахать

нечего и думать. А в райкоме нам, кажется, запланировали их распахать. Чувствуете, чем пахнет? Вот тут уж нами накомандуют. Ну, да посмотрим, что получится…

— Райхан приехала!.. Райхан!..

Это известие взбаламутило весь поселок, и скоро у маленького домика на самой окраине стало не протолкнуться. А народ все прибывал, тащились старики и старухи, хорошо помнившие прежнюю Райхан, с улюлюканьем бежали по улицам мальчишки. Каждому хотелось своими глазами взглянуть на человека, давным-давно считавшегося пропавшим.

У калитки, сдерживая напор любопытных, стоял шофер Оспан и никого не пускал во двор.

— Ну куда, куда?- гудел он недовольным басом.- Успеете еще. Завтра придете. Сейчас нельзя.

— Да ты с ума сошел!- пробовали пристыдить шофера.- Столько лет о человеке не было ни слуху ни духу… Давай, пропускай хоть по одному. Зайдем, отдадим салем и уйдем.

— Вам что, каждому объяснять надо?- выходил из себя Оспан.- Райхан не до вас сейчас. У ней мать без памяти лежит. И так старухе плохо было, а тут еще… Давайте заворачивайте.

Но уходить никому не хотелось. Старухи, собираясь в кучки, живо обсуждали событие.

— Матери-то каково, а? Бедная, бедная. Я сама, как только услыхала, совсем потеряла голову. Видите, калоши как попало надела.

— Но еще молодец Лиза-то. У другой бы сердце из груди выскочило.

— А все-таки дождалась. Сколько она, голубушка, твердила: увидеть бы Райхан и помирать можно. Дождалась вот.

— Э, чего говорить… Что уж написано на роду, того не миновать. Но сама я не думала, не гадала увидеть ее живой. Никак не думала!.. Это когда же было-то? Да

зимой, кажись, зимой. Увидела я Райхан во сне. Будто подходит она ко мне, подходит близко-близко и говорит, чтобы я помянула ее в божьей молитве. Проснулась я и подумала, что мается где-то душенька нашей Райхан. Пятница как раз была, ходила я к мулле Ташиму, чтоб прочитал он за нее молитву…

Старухи, совсем забыв про гомон и толчею на узкой улочке, переговаривались, вздыхали и скорбно кивали сморщенными высохшими лицами.

А шофер Оспан продолжал отбиваться от любопытных.

— Ты хоть сам-то разглядел ее как следует? Как она — постарела?

Но Оспан, закрывший своим богатырским торсом калитку, словно не слышал надоевших расспросов. В толпе переговаривались:

— А была-то она огонь! Теперь, поди-ка, совсем не та…

— А ведь мы росли с ней вместе. Как сейчас помню — косы черные, как уголь, высокая, красивая. Ох, и красивая же была!

— Где-то ведь жила до этих пор. И ни весточки, ни слова. Эй, шофер, может, ты что слыхал?

— Идите, идите,- отмахивался усталый Оспан.- Какое вам дело? Где была — там и была…

Тем временем в домике, к которому прикованы взгляды всего поселка, отхаживали мать Райхан. Узнав о дочери, старушка влетела в дом, словно подхваченное ветром перекати-поле, и с криком, стоном, слезами повисла у нее на шее. Радость лишила мать последних сил. Райхан вдруг почувствовала, как ослабло и обвисло сухонькое тело матери, и она едва успела подхватить ее на руки. Старушку уложили в постель, засуетились, взбрызнули водой. Мальчишка-шофер, крутившийся во дворе, полетел за фельдшером.

Райхан не отходила от постели и, глядя в помертвевшее лицо, гладила, гладила седые волосы. Она не

узнавала родного лица. Бескровные щеки ввалились настолько, что остро обозначились скулы и словно у неживой разлилась синева под глазами. Райхан притронулась к рукам и со страхом почувствовала, как они холодеют.

— Апа!.. Мама!..- закричала она.- Да ведь она… Что же делать?

Бессилие, страх, отчаяние охватили ее. Горячие слезы падали на безжизненное лицо матери. Вдруг веки старушки затрепетали, разлепились, и на Райхан глянули знакомые голубые глаза. Но как они выцвели за все эти годы!

— Мама, это я! — без конца повторяла Райхан.- Я насовсем…

Мать, все еще не веря своему счастью, устало смежила ресницы, но тут же глаза распахнулись вновь и на лице старушки появились признаки жизни: ожили и окрасились щеки, уверенней и тверже определился взгляд. И лишь тогда огромный и молчаливый человек, все это время тихо стоявший в сторонке и не подававший голоса, подступил к Райхан и заключил ее в крепкие объятия. Это был отец — Григорий Матвеевич Федоров.

Великану было тесно в маленьком домишке, голова его почти подпирала потолок. Окладистая борода, когда-то огненно-рыжая, а теперь изрядно тронутая сединой, росла у него чуть ли не от висков и сильно старила хозяина,- не то, глядя на яркие крупные губы и здоровые щеки, ему ни за что не дать бы его семидесяти лет.

«Ох и мужичище же, видать, был!- залюбовался великаном Моргун.- Но какие же они ей отец и мать? Ведь ни капли сходства!»

— Жеребеночек мой!- ласково выговаривал по- казахски Григорий Матвеевич, целуя дочь в поседевшие волосы и крепко прижимая к груди.- Единственный мой!

Райхан, закрыв глаза, как ребенок замерла на широкой груди отца.

Силы постепенно возвращались к счастливой матери, и когда пришло время зажигать в доме свет, Лиза-шешей окончательно пришла в себя.

— Чуть сердце не разорвалось,- призналась она и снова потянулась к Райхан.- Верблюжонок мой! Неужели это на самом деле ты?

Подбородок ее задрожал, в глазах заблестели слезы.

Вечером в дом набилось полно гостей, пелись песни, играла музыка, но за весь вечер никто не спросил Райхан, где она была эти долгие годы, почему не давала о себе весточки. Слишком велика была радость встречи, чтобы омрачать ее неприятными расспросами.

Посидев до полночи, гости стали расходиться.

Приехавшим постелили кому где. Шофер, еще совсем подросток, выскочил во двор, чтобы спустить воду из радиатора. Был поздний час, поселок спал. Думая о Райхан и ее родителях, шофер так же как и Моргун подозревал, что тут кроется какая-то загадка. Но какая? Ни у кого из гостей узнать не довелось, а спрашивать у хозяина неловко. Но история, должно быть, очень загадочная…

Когда шофер вернулся, Григорий Матвеевич сидел уже босой. Сапоги хозяина высокие, с широкими голенищами и из толстой кожи, поразили подростка. В одном таком сапоге он, пожалуй, уместился бы весь, с головой и руками. Григорий Матвеевич отбросил сапоги в сторону, и они упали с таким тяжелым стуком, будто две лошадиных головы, отрубленных с шеей и грудью.

— Вот это сапоги у вас!- сказал по-русски шофер.- Какой, интересно, размер?

Григорий Матвеевич лег, набросил одеяло.

— Ты, сынок, вот что. Тебя, кажется, Жантасом звать? Давай-ка мы будем говорить по-казахски. И зови меня так, как я привык: Кургерей. Значит, для тебя я Кургерей-ата,- Старик, укладываясь поудобнее, закутался в одеяло и повернулся на бок, лицом к Жантасу.- А с сапогами у меня одно наказанье. Всю жизнь шью только на заказ. Ничего подходящего в магазинах нет. Лет пять я заказывал в Караганде прямо на фабрике, но вот эти сшил тут, в ауле. Вот попробуй-ка отгадать, какого они размера? Жантас неуверенно сказал:

— Размера вроде сорок четвертого, сорок пятого…

— Сорок восьмого! И вот представляешь, каково мне было раньше? Два барана отдавал, чтоб только сшили.

Старик оказался словоохотливым, и Жантас ломал голову — как бы подобраться к загадочной истории Райхан и ее родителей.

— Кургерей-ата,- осторожно позвал он,- а по- казахски вы говорите совсем чисто. Что, видно, давно живете здесь?

— Ну, сынок, когда я пришел сюда, тебя еще и на свете не было. Повидал всякого — плохого и хорошего. Да что я, у меня вон уж Райхан седая совсем…