Дом в степи — Сакен Жунусов

С.Н. Жунусов всегда оставался неотъемлемой частью истории своего народа, поэтому его обращение к теме освоения целины было естественным и закономерным. В романе «Дом в степи» (1965) автор поднимает тему внутреннего отторжения героем окружающей действительности — героем, принадлежащим к типу «разумных людей», действующих прежде всего в своих интересах.

Сюжет основан на реальных событиях, происходивших в одном из целинных совхозов Северного Казахстана. По мнению Жунусова, освоение целины породило специфические проблемы, которые со временем приобрели масштабный и многоплановый характер. Начавшись в экономической и хозяйственной сферах, они затронули и духовно-нравственное состояние человека. «Наряду с героическим трудом, — писал автор, — я попытался показать крах идеалов частной собственности, символом которой стал заброшенный дом в степи».

Образ Карасая, антагониста романа, — это монументальная фигура, олицетворяющая разрушение личности под влиянием алчности. В «доме-крепости», изолированном от окружающего мира, он превращается в одержимого накопителя. Все его усилия направлены на пополнение железного сундучка, спрятанного в хлеву. В стремлении к наживе он теряет старшего сына Жалела, вынуждает младшего, Халела, оставить учебу ради спекуляции, а также использует беспризорника Турсунa (Дика), которого приютил под видом добродетеля: «Пусть поживет у меня. И братом будет, и сыном… Надо же помочь человеку!».

Агашка Япишкина, чуждая как традиционному укладу жизни местного населения, так и идеалам коллективного труда, становится удобным союзником Карасая. Её появление нарушает хрупкий порядок в доме: из-за нее Жамиш, жена Карасая, уходит, оставив позади тридцать лет жизни в добровольном одиночестве.

Противовесом философии Карасая и Агашки становится образ Райхан Султановой — женщины степи с непростой судьбой, чья внутренняя эволюция символизирует путь казахской женщины, прошедшей через личные и общественные испытания.

Роман написан в духе социалистического реализма и отражает идеи гуманизма и взаимопомощи. Так, после смерти отца Райхан заботу о ней берет на себя Кургерей (Григорий), отношения между Халелом и Тамарой строятся на искренности и доверии, а взгляды Моргуна и Райхан отличаются духовным единством.

В композиции романа использован ретроспективный прием, благодаря которому автору удалось охватить ключевые этапы казахстанской истории: раскулачивание, коллективизацию, Великую Отечественную войну и освоение целины.

Редакционная коллегия: Каскабасов С.А. (председатель), Кул-Мухаммед М.А., Кирабаев С.С., Елеукенов Ш.Р., Исмагулов Ж.И., | Нургалиев Р.Н., Абдрахманов С.А., Исмакова А.С., Бейсенгалиев З.Г., Абдезулы К., Майтанов Б.К., Шаймерденов Е.Ш., Болтанова Ж.К.

Составитель: Д. Газизкызы

Список книг серии “Библиотека Казахской Литературы” утвержден Ученым советом Института литературы и искусства им. М.О. Ауэзова (протокол №9 от 26 июня 2009 г.).

В оформлении суперобложки использованы фрагменты картин художников Т. Абуова и Г. Тельгазиева.

Предисловие

Писатель, драматург, переводчик и общественный деятель Сакен Нурмакович Жунусов родился 11 ноября 1934 года в Кокчетавской области. За полувековой период творческой деятельности внес значительный вклад в развитие отечественной литературы.

В начале творческого пути адресатами художника слова были дети, которым он посвятил книги «На охоте» (1958), «Бабушка, лекарь и врач» (1961), «Чье жилье лучше?» (1962).

Жизнь акына, певца-композитора Ахана-сери художественно воссоздана писателем на фоне социального строя и нравов казахского общества второй половиныXIXвека в одноименном романе-дилогии (1979). Вслед за автором прослеживаем процесс личностной и творческой эволюции акына от беззаботного певца любви и молодости до уровня поэта-гражданина. Судьба женщины-соотечественницы наиболее ярко отражена в произведении «ЗаманайиАманай» (1987).

Драматургия С. Жунусова представлена семнадцатью пьесами. На театральной сцене наибольший успех имели произведения «Сильнее смерти» (1967), «Пленники», «Доченька, тебе говорю…» (1973), «Равноденствие» (1986). Эстетика драматургии писателя носит жизнеутверждающий пафос.

Писатель перевел на казахский язык произведения русских и зарубежных писателей, в том числе Л. Толстого, О. Гончара, С. Цвейга и др.

С.Н. Жунусов никогда не стоял вне истории своего народа, поэтому закономерен его отклик «целинной» теме. В романе «Дом в степи» (1965) звучит мотив неприятия внешнего мира героем, который был из разряда «разумного» человека (себе на уме).

В основе сюжета произведения — реальные события, происходившие в одном из целинных совхозов северного Казахстана. По автору дело освоения целины выдвигает свои специфические проблемы, приобретающие непредсказуемые масштабы, и, начиная со сферы экономической, хозяйственной, эти проблемы проникают в духовную, нравственную природу человека. «Наряду с героическим трудом в нем я попытался показать и крушение идеалов частной собственности, его последнего символа в заброшенной степи — одинокого дома»,- писал автор.

В монументальном образе антигероя Карасая показано, как разрушается личность человека. В «доме-крепости» стяжатель и спекулянт отгородился от полноценной жизни. Все его помыслы направлены на заполнение железного сундучка, закрытого в хлеву. К примеру в жажде накопительства он теряет старшего сына, Жалела, отрывает от учебы младшего — Халела, заставляя заниматься спекуляцией. Превращает в своего работника беспризорника Дика (Турсун), пригласив его однажды под видом благодетеля: «Пусть поживет у меня. И братом будет и сыном… Надо же помочь человеку!»

Своими хищническими и частнособственническими интересами Агашка Япишкина не вписывается ни в традиции и обычаи местных жителей, ни в героику общего труда первоцелинников. Случайная на целине, она в осуществлении своей цели, «оказалась полезным человеком» Карасаю. Из-за нее жена Карасая Жамиш, в одночасье собралась и покинула очаг, оставив позади тридцать лет «добровольного одиночества в этом заброшенном доме».

Философии жизни Карасая и Агашки противостоит героиня романа Райхан Султанова. Это необыкновенная женщина степного края, эволюция взглядов и сложный путь жизни которой олицетворяет судьбу казахской девушки, на долю которой выпали испытания личной драмы и общественной.

Роман создан по канонам литературы социалистического реализма и проповедовал идеи толерантности, человечности (например, после смерти отца Райхан заботы о девочке берет на себя Кургерей (Григорий), бескорыстны отношения между Халелом и Тамарой, единство взглядов отличают Моргуна и Райхан).

Композиционный прием — ретроспекция, что позволило отразить основные этапы нашей истории: ликвидация кулачества, коллективизация, Великая Отечественная война, освоение целины.

В 2003 году — Гд Казахстана в России — роман «Дом в степи» вышел, что знаменательно, в Санкт-Петербургском издательстве «Славия».

Маржан ЖАПАНОВА,

кандидат филологических наук

ДОМ В СТЕПИ

ПРОЛОГ

Когда-то здесь жили люди,- десяток жалких домишек, сложенных из дерна. Теперь от прежнего становища остались одни лысые бугры. Ветер, дождь и снег совершили свое разрушительное дело. Печальное это место заросло дремучим бурьяном, и лишь бугры, словно могильные холмики, напоминали о заброшенном жилье.

Приехавшие вылезли из машины и долго стояли в молчании и задумчивости.

Солнце над головами уже набирало весеннюю силу, и люди чувствовали это, ощущая тепло на своих лицах. Снега совсем не оставалось на земле, и степь, оживая, начинала куриться слабым, еле приметным паром будто множество согретых на огне казанов, надежно укрытых хозяйскими руками. Что-то унылое и загадочное было в заросших бурьяном буграх. Чья-то жизнь пролетела здесь, ничего не оставив о себе кроме этих жалких холмиков. Кто знает, счастливы ли были люди, когда-то устроившие здесь свое жилье, или же, наоборот, узнали горе, раз не прижились и ушли искать себе другие места. Молчит и зарастает, размывается водой забытое становище.

Мужчина, стоявший впереди, вздохнул и поднял к небу задумчивое лицо, наслаждаясь теплым прикосновением солнца. Он был здесь новым человеком, и места, не виданные им раньше, ничего не говорили его сердцу, кроме забот предстоящей весны, первой его весны на этой земле. Однако женщина выросла здесь, и все, что сейчас лежало перед ней, было знакомо и рождало боль воспоминаний.

С бьющимся сердцем смотрела она и не могла насмотреться на заглохшее жилье, и ей виделись не развалины, а тесно приткнувшиеся один к другому домишки и даже голос чей-то будто послышался, грустно произнесший, что все-таки привели ее обратно в родные места дороги, привели поседевшую, почти неузнаваемую, совсем не такую, какой привыкли ее видеть здесь в те далекие времена. Женщина сделала усилие, но все же не сдержала слез и, чтобы никто не заметил ее слабости, прошла вперед.

Она шла по земле, где бегала когда-то счастливой девчонкой с развевающимися косичками. Теперь, когда некого было стесняться, она плакала и не стыдилась слез. Ей хотелось припасть к этим оттаявшим под солнцем буграм, прижаться грудью, лицом и забыться, почувствовать на мгновение, что ничего не изменилось в жизни, все осталось прежним — детским, остро запомнившимся, неистребимо родным.

Раньше посреди аула было небольшое возвышение, по весне там быстрей всего просыхала земля и показывалась первая зелень. Женщина, ломая бурьян, прошла к знакомому месту. Все оставалось по-старому: земля уже подсохла, и робкая травка пробивалась к солнцу. Подвернув пальто, она села. Земля была тепла на ощупь и мягка как темечко ребенка. Для детворы сейчас наступали самые счастливые дни. После долгой и жестокой зимы хорошо выскочить из надоевшего дома и, разувшись, побежать босиком, чувствуя истосковавшимися ногами щекочущую податливость нагретой земли.

Задумавшись, женщина позже других заметила одинокого всадника. Надсадное карканье вороны заставило ее поднять голову и вглядеться. Черный, почти квадратный человек на черной с уродливо раздутым животом кобылице неторопливо приближался, посматривая на стоявшие в стороне машины. Женщина разглядела на всаднике длинные, выше колен, теплые сапоги и нарядный лисий малахай с темным вельветовым верхом. Несколько собак сопровождали его, путаясь под самыми ногами лошади.

Всмотревшись в лицо верхового, женщина увидела большое родимое пятно. Сначала она не поверила своим глазам. Но нет, ошибки быть не могло: большое пятно отчетливо виднелось на лице всадника. Женщина в волнении поднялась на ноги и все смотрела, смотрела. Такая уродливая примета могла быть только у одного человека!..

Тем временем черный человек поравнялся с машинами и принялся успокаивать лошадь. Жирная кобылица с коротко подрубленным хвостом не стояла на месте. Косясь на машины, она беспокойно пятилась, всхрапывала и пряла ушами. Беспокойство лошади передалось и собакам. Однако приехавший зычными хозяйским окриком успокоил их, затем грузно слез с седла и крепко замотал повод за высокую, похожую на утиную голову луку. Собаки притихли, улеглись на землю.

Здороваясь, приехавший неторопливо подал руку одному и другому и, коротко справившись о здоровье, высказал обиду хозяина: почему машины миновали его дом, а остановились у каких-то развалин?

Выбираясь из зарослей бурьяна, женщина по- прежнему не сводила с него глаз. Едва он заговорил, она ускорила шаги.

Один из ее спутников, представитель райкома, успокоил обиженного хозяина.

— Мы приехали осматривать земли. Вот, познакомьтесь, аксакал: это директор будущего совхоза Моргун. А это, Федор Трофимович, владыка здешних мест Карасай Талжанов. Прошу любить и жаловать. Видите, с какой он сворой!- и райкомовец с улыбкой посмотрел на собак, лежавших у самых копыт пугливой кобылицы.

Черный человек сделал широкий приглашающий жест.

— Завет наших отцов — принять и уважать гостя. Говорят, для невесты дорог тот, кто первым откроет ей лицо. Идемте. Мой дом одинок, вы знаете, но всякого, кто в пути, он укроет в буран и даст отдых в жару.

— А что, очень кстати. Федор Трофимович, как вы смотрите? Время обедать, а в степи не часто встретишь столовую.

Медленно приблизилась женщина и остановилась за спиной черного человека.

— А вот это, аксакал, главный инженер совхоза. Родом она из здешних мест, может, вы даже знаете ее…

Взгляд черного человека оставался приветливым, когда он оборачивался, чтобы взглянуть на женщину. Ей было за сорок и она была крупна телом, но одежда — городское изящное пальто, темно-красные сапожки и кокетливая шапочка из выдры заметно молодили ее. Глаза Карасая мимоходом задержались на жидкой пряди волос, выбившихся из-под шапочки, и он успел мысленно осудить ее за одежду, за манеру держаться, еще за что-то, потому что она чем-то сразу не понравилась ему, однако он старался ничем не показать этого… как вдруг почувствовал, что и его разглядывают, рассматривают изучающе, все еще не веря в столь неожиданную встречу. Карасай взглянул в напряженные глаза женщины — и помертвел.

Куда что девалось! Карасая стало не узнать. Только что был крепкий, знающий себе цену человек, радушно, как и велит обычай, зазывающий в гости, и вдруг в один неуловимый миг от его уверенности, крепости плеч и осанки хозяина не осталось и следа. Карасай обмяк, сник, расплылся и теперь походил на затравленного зайчонка, услышавшего над собой свист крыльев падающего беркута.

Женщина и черный человек стояли лицом к лицу, стояли молча и взгляды их сцепились. На помертвевшем лице Карасая уродливо, похожее на печень, багровело огромное родимое пятно, и женщина, вглядываясь в это ненавистное лицо, рассмотрела главное, что забылось в ее памяти — три редких волосинки на родимом пятне, те самые, прежние, сохранившиеся до сих пор. Но они поблекли, эти волосинки, и словно бы пожухли, как осенняя травка в степи, и ей казалось, что только эти волоски и изменились в стоящем напротив человеке, а все остальное осталось без перемен. Как она узнала его, сразу же узнала по этому зловещему пятну! А он? Ну да, он, конечно, тоже узнал,- теперь узнал, хотя она совсем не та, что прежде, взять хотя бы обильную, как у старухи, седину в волосах.

Они все еще стояли друг против друга и смотрели глаза в глаза. Никто из них не проронил ни слова.

«Как, разве ты не умерла?»- испуганно метались зрачки черного человека с пятном на лице.

«А ты… Неужели ты еще жив?!»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Снег падал весь день и перестал лишь к вечеру. Ненадолго прояснилось, заголубело, однако мороза не ожидалось, и затишье в степи походило на коротенькую передышку в непогоде.

Степь лежала ровная, засыпанная чистым легким снегом, но чувствовалось, что где-то в необозримых ее пространствах уже начиналось движение ветра, который затаился еще до снегопада и лишь теперь дождался своего часа. Так оно и оказалось — ближе к закату появились первые признаки метели. Порывы ветра, налетавшего то с одной стороны, то с другой, завивали короткие вихри, и было похоже, что кто-то невидимый неуверенно трогает пушистое покрывало степи.

Скоро ветер окреп, установился с севера и задул, загудел, набирая силу.

Степь разом померкла от великого движения снега. Словно огромные змеи, потянулись по ветру шелестящие снежные потоки, то задирая узкие свои головы и выискивая что-то, то снова припадая к самой земле. Ярость, копившаяся в ветре, заставляла их бесноваться, и теперь все чаще и злее вскидывались над землей упругие змеиные тела. Вот уж они принялись сшибаться, сплетаясь и перехлестывая друг через друга, и в ненастной злобе своей, казалось, достигли неба, потому что свет померк вокруг и все похоронилось в сплошном воющем месиве. Какое-то время еще угадывалось невысокое солнце, задержавшееся на исходе, оно малокровно помаячило сквозь бешеную мешанину снега и ветра и угасло, закатившись в безнадежную ненастную ночь.

Пара лошадей тащила сквозь снежную метель легкую кошевку. Круто изогнутый передок кошевки нырял, как в волнах. Дорога едва угадывалась в темноте, и лошадям приходилось тесно. Пристяжной донец с отвороченной на сторону головой то и дело срывался в сугробы, всхрапывал и, выбравшись, напирал запотевшим боком на оглоблю. Однако коренник, вороной статный конь с вьющейся гривой, легко оттеснял его с дороги, и донец вновь оступался в рыхлый непримятый снег и принимался скакать, сильно выбрасывая копыта.

В сгустившейся мгле не стало видно даже лошадиных ушей. Измученный пристяжной все чаще проваливался в сугробы, и тогда опытный возница, не спускавший с коней глаз, натянул вожжи:

— Тр-р-р!..

Кошевка стала, глубоко зарывшись узкими полозьями, и только теперь путники почувствовали, насколько разыгралась непогода. Метель остервенело несла над степью целые тучи режущего снега. Дремавший седок заворочался и высунул из волчьей шубы измятое лицо. Густо пахнуло водочным перегаром.

— Приехали, что ли?- послышалось из самой глубины нагретой шубы.

— Куда там. Километров еще пятнадцать,- отозвался возница, неуклюже спускаясь с козел.

Волчья шуба завозилась, трудно, по-медвежьи подалась вперед, рука стала шарить под слежавшейся соломой.

— Ты куда положил-то?

Возница топтался впереди, снимая сосульки с теплых конских ноздрей. Лошади утомленно мотали головами. Возница, не оборачиваясь на рассерженный окрик седока, буркнул:

— Куда, куда… В передке, под ковром.

Волчья шуба снова завозилась, послышался звон посуды.

— A-а, вот она!

Путаясь в длинных полах и утопая в снегу, возница отпряг пристяжного и привязал к кошевке сзади. Сбрую с нарядными серебряными бляшками он бросил под козлы. Ветер насекал человеку лицо. Он повернулся спиной и занес в сани ногу. Волчья шуба все еще возилась, неловко выпрастывая руку с бутылкой. Возница взял бутылку, коротко хлопнул огромной лапой по донышку и, выбив пробку в ладонь, протянул бутылку обратно.

— О, дьявол!- ругался седок, совсем запутавшись в просторной шубе.

Тронулись. Статный широкогрудный конь легко подхватил кошевку. Оставшись в упряжке один, без помех, он уверенно и сильно устремился вперед. Метель обвивала вскинутую голову вороного.

В этих местах аулы редко разбросаны по степи, и путника, застигнутого в дороге непогодой, спасает лишь теплая одежда да умный выносливый конь. И люди здесь издавна умели растить и ценить хорошую лошадь. Вороной не славился быстротой и резвостью, но тем не менее в местах, где от мороза застывает на лету плевок, а в буран человек гибнет между соседними домами, это был лучший конь, самый надежный и выносливый.

Привязав к задку кошевки пристяжного, возница совсем отпустил вожжи. В такую кромешную ночь лучше всего положиться на коня. «Бурт, бурт, бурт…»- слышалось хрупанье снега под сильными копытами вороного. Высоко вскидывая колени, конь мощно взрывал наметанные сугробы. Возница по-прежнему не различал дороги, но конь, едва оступался на обочину, тут же возвращался на твердое и не сбавлял уверенного бега.

Волчья шуба, отхлебнув из бутылки, совсем завалилась в задок. Жуткая ночь неслась над одинокой кошевкой. Унылой степной дороге казалось не будет конца и края. Но вот сквозь завыванье метели послышался близкий лай собак, вороной встрепенулся, поддал ходу и скоро уперся головой в занесенные снегом ворота.

Во дворе, обнесенном забором, угадывалось желанное затишье, и возница, кулем свалившийся с козел, разглядел небольшой домик со стогом сена на плоской крыше и, кажется, коновязь, потому что едва кошевка стала у ворот, со двора послышалось призывное ржанье нескольких лошадей. Колотясь в ворота, возница всматривался, что там на дворе, и видел лишь белую пену, но вот раздался громкий лай, и старая длиннотелая сука показалась из-за копны сена. На крыльце засветился огонь, какой-то человек с фонарем в руке пошел к воротам. Собаки, смолкнув, прыгали вокруг хозяина, ожидая подачки. Человек с фонарем подошел к воротам, и возница разглядел безбородого парня с плоским как блин лицом.

Кошевка въехала в тихий заснеженный двор, парень с фонарем снова запер ворота. Волчья шуба завозилась, пытаясь подняться на ноги. Из саней послышался недовольный голос:

— Ты что, Дика, решил нас совсем заморозить?

Парень наклонился, поднес фонарь к самому лицу приезжего и тотчас отпрянул, показав в улыбке зубы. Помогая гостю стянуть шубу, он бормотал:

— Откуда я знал? Я думал, кто-нибудь другой.

Наконец шуба была сброшена, и гости, разминая ноги, направились в помещение.

Во дворе, огороженном высоким забором, стояли два дома. Только теперь, совсем вблизи, стало возможно различить их за пеленой метели. В самом большом жил хозяин — Карасай, в другом, поменьше, его старший сын Жалил. Этот дом состоял из просторной кухни и одной чистой комнаты. Здесь обычно останавливались приезжающие. «Роща Малжана», так назывался постоялый двор, была единственным жильем на десятки километров в округе.

Приезжие неторопливо направились к хозяйскому крылечку. Парень с фонарем остался убирать лошадей.

Был еще не слишком поздний час, и в заезжем доме никто не спал. Ненастье захватило в дороге многих, и сейчас в единственной комнате негде упасть яблоку. Долгий зимний вечер проходил в шумных оживленных разговорах.

Отворилась дверь и напустив белое облако морозного пара, вернулся парень с фонарем. Спертое тепло натопленной комнаты ударило ему в лицо.

Разговор оборвался и все повернулись к вошедшему.

— Ну, кто там приехал?

— Откуда?

Парень, шмыгая талым носом, словно не слышал расспросов. Он несколько раз сильно дунул на фонарь и погасил его. Посреди комнаты стояла изрезанная ножами рогатина. Парень повесил коптящий фонарь и так же молча улегся на кошму в ногах сидящих. Лицо его было загадочным, он чему-то тихо улыбался и иногда неуверенно покачивал головой.

— Ты скажешь, нет — кто там приехал?- прикрикнул на него сидевший на самом почетном месте жигит с густыми бровями и богатырского сложения.

— Начальник!- проговорил наконец выходивший встречать, все еще продолжая загадочно улыбаться и не давая заглянуть в глаза.

— Наверно, Косиманов. Приехал к тестю погостить,- высказал кто-то догадку, и молчаливого парня оставили в покое.