Дом в степи — Сакен Жунусов

— Вот,- сказал он, бросая парню новые штаны из бумазеи и красную сатиновую рубашку, — взял сегодня в лавке. А то оборвался — страшно смотреть. Носи на здоровье, светик.

У Дики перехватило дыхание. Впервые в жизни вдохнул он соблазнительный запах обнов. И Карасай сейчас казался ему человеком великодушным, с добрым сердцем. Как его благодарить за все? На глазах Дики выступили слезы. Он не знал что сказать, куда ступить, что делать с обновами.

— Надень-ка, надень!- затормошили его гости.- Скидай свою рвань.

Облачившись в синие штаны и красную рубаху, Дика словно преобразился. Он оглядывал себя, ощупывал,

словно все еще не веря тому, что с ним происходит. Обновы были впору, только штаны оказались широковаты в поясе. Дика поднял свой старый тряпичный пояс и хотел подпоясаться, но Косиманов, увидев, горячо запротестовал:

— Брось, брось. Если уж обновляться, так с головы до ног.

Он сходил в соседнюю комнату, принес старый, потрескавшийся офицерский пояс и выгоревшую на солнце военную фуражку.

— На, носи.

Фуражка оказалась тесноватой, но Дика, напялив ее на свои нестриженные вихри, расплылся в улыбке,- всю жизнь он завидовал тем, кто носил военную форму.

— Ну, теперь берегись, девки,- сказал кто-то из гостей.- Увидят — в обморок попадают.

— То ли еще будет,- обещал разошедшийся Карасай.- Теперь и за сватовством дело не станет. А кто нам откажет? Слава богу, на калым как-нибудь наскребем.

Дика слушал, и ему, казалось, что для него и впрямь наступает счастливая жизнь, нисколько не похожая на прежнюю. Под этим впечатлением он находился все первые дни и в доме Карасая. Устраиваясь на новом месте, он ходил веселый, весь преобразившийся, совсем не замечая, что облагодетельствовавший его старик сразу взвалил на него всю тяжелую домашнюю работу.

Постепенно Дика обжился, привык и уже не представлял себе никакой иной участи. Его заботой стала ежедневная работа по хозяйству, уход за многочисленной скотиной Карасая. Как говорит пословица, вошел огнем, а вышел холодной золой. И если кто- нибудь из наезжающих к хозяину гостей пробовал напомнить Карасаю о его давнем обещании женить парня, старик сердился и выходил из себя.

— Ну чего болтаете? Делать вам больше нечего. Сами бы подумали — какая дура пойдет за этого балбеса? Он

ноги-то еле таскает, а уж жениться… Тоже мне, нашли мужика!

И Дика, привыкший к постоянным насмешкам, старался не подавать повода к разговорам, которые раздражали бы Карасая. Не до жиру, быть бы живу,- думал задавленный работой парень и с раннего утра до позднего вечера, лето и зиму, знал лишь одно — ублажать хозяина, оставаться незаметным, бессловесным, иметь право на кусок хлеба и место под крышей.

…А вот теперь он лишился и крыши над головой. Куда ему было деваться в такую черную ненастную ночь, когда ливень все пуще расходится над страшно гудящей рощей?

Дика перестал плакать и, подняв голову, прислушался. Густел вокруг пугающий мрак, а в глубине рощи что-то постоянно стучало и барабанило, будто он находился не в лесу, а посреди открытой степи. В шуме грозы ему казалось, что какие-то скалы сталкиваются, грохоча вверху, и вот-вот обрушатся на голову. Внезапно вся роща вдруг осветилась ярким, каким-то неживым мерцающим светом, который пронизал рощу насквозь. Испуганный притихший Дика увидел вдруг темную фигуру, бредущую под дождем по ночному лесу. Напряжение было так велико, что Дика едва не закричал от ужаса.

— Дика! — вдруг услышал он знакомый женский голос- Дика, где ты?

Это была Акбопе. Она знала, что Дика не мог убежать далеко, накинула на голову чекмень, висевший в передней на гвозде, и отправилась в рощу. Не подавая голоса, молодая женщина обшаривала кусты, разыскивая беглеца. Она закричала, испугавшись яркой вспышки молнии.

Появление Акбопе снова растрогало избитого парня. Только что он думал, что нет у него на свете никого, кто подумал бы о нем, позаботился, сказал ласковое слово. Молодая женщина накинула на промокшего Дику теплый чекмень и присела рядом,

крепко обняв. Плечи парня, едва прикрытые изорванной в клочья рубахой, дрожали.

— Несчастные мы с тобой, несчастные,- говорила Акбопе, тоже заливаясь слезами.- Что с нами будет? Тебе хоть легче, ты ничем не связан. А я опутана по рукам и ногам. Уходи лучше отсюда куда глаза глядят. Пока старик жив, добра в этом доме не жди…

Дика пригрелся и затих, доверчиво уткнувшись Акбопе в грудь. А молодая женщина, закрыв глаза и всякий раз вздрагивая, когда раздавался грохот грозы, говорила и говорила, впервые за много лет изливая все, что накопилось у нее на сердце.

Дождь не переставал, и Халил едва добрался до дому. Тяжелый мотоцикл бросало на кочках, машина совсем не слушалась руля, то и дело проваливаясь в колдобины. Завидев огоньки родного дома, Халил перевел дух. Остановившись у ворот, он повернул и вынул ключ, спрыгнул с сиденья. Грязь, налипшая на колеса, комьями отваливалась на землю, когда Халил, сильно упираясь ногами, на руках вкатывал мотоцикл во двор.

В кухне, едва он переступил порог, к нему бросилась мать. Старая Жамиш возилась у топившейся печки, мешая щипцами раскаленные угли. Когда она вскочила, щипцы со звоном полетели на пол.

— Жеребеночек мой,- запричитала мать,- наконец-то вернулся! Ведь что делается на дворе… Я уж извелась вся. Раздевайся скорей, на тебе же нитки сухой нету. Я тебе сейчас принесу переодеться… У нас радость, сынок,- Акбопе вернулась,- прибавила она, понизив голос.

— Приехала!- невольно вырвалось у Халила, но он тотчас взял себя в руки и деловито сказал:- Апа, я там тебе цейлонского чаю привез.

— Сейлон?- удивилась Жамиш.- Какой еще сейлон? Разве и такой бывает чай?

— В районе все хватали этот чай. Говорят, он еще лучше индийского.

— О светик мой, не забыл о матери!

— Ребятишки где?- спрашивал Халил,- Я им яблок купил. Все здесь, в мешке. В район столько яблок навезли, люди по целому ящику берут.

— Теперь, если все будет хорошо, к нам чего только не навезут,- заметила старая Жамиш, развязывая мокрый мешок.

— Апа, а где отец?

Мать, уже запустившая руку в мешок, вздрогнула и прикусила губу. Говорить, нет? Потом подозвала сына поближе и шепотом, еле слышно, сказала, указывая глазами на дверь в соседнюю комнату:

— Лежит. Ох, сынок, что тут было!.. Все вверх дном перевернул.

— А в чем дело? Что случилось?

— Не спрашивай. Как посмотришь, сколько горя из- за этой скотины… Овцы куда-то в дождь ушли, ну, а волки и напали. Двух совсем не нашли, а многих так порвали, что смотреть тошно. Вон, в сарае стоят. Хвосты как лохмотья висят… Дике, бедняге, сегодня так досталось, что из дому убежал.

Халил подскочил:

— Как убежал?

— Ну не убежал… куда ему, бедняге, бежать? Где-нибудь крутится возле дома.

— Так его найти надо, позвать! Дождь-то посмотри какой…

— Сиди, сиди, Акбопе уже привела его. Ей, бедняжке, сегодня тоже досталось от старика… Боже мой, что за жизнь пошла! Этот старик нас всех до гроба доведет.

Мать вспомнила погибшего Жалила, и слезы навернулись ей на глаза. Она отвернулась, чтоб не видел Халил, и снова захлопотала у печки.

Сам Карасай, в сапогах, одетый, лежал в соседней комнате на кровати. Он уткнулся лицом в стенку и зябко натягивал на себя тяжелый овчинный тулуп. Шумела за окном непогода. Расслышав, что вернулся с базара

Халил, старик нехотя поднялся, спустил с кровати ноги и долго, мрачно смотрел на тупые носки сапог. Он не решался окликнуть сына.

В конце концов старик достал из кармана рожок с табаком, постукал о подошву сапога и зычно крикнул в кухню:

— Эй, где моя плевательница?

Мелкий, тщательно перетертый табак неслышно высыпался из рожка на ладонь. Старик захватил огромную щепоть и ловким движением заправил за губу. Примял языком, сплюнул и только после этого позвал сына:

— Ну, как базар? Как поторговал?

«Поторговал…» Халилу вспомнились ядовитые старики на базаре, их насмешки, и он нахмурился. «Провалилась бы эта торговля!»- подумал он, но, взглянув на грузного, мрачного отца, сдержался и не произнес ни слова.

Подождав ответа, Карасай тяжело съехал с высокой кровати и направился к большому сундуку, стоявшему в простенке под окном. Мелодично звякнул замок, крышка сундука поднялась, показав множество металлических зубов. Халилу, наблюдавшему за отцом, показалось, что это зубастый зверь лениво раскрыл свою страшную пасть. Засунув руку, Карасай достал еще один сундук, поменьше, окованный желтой медью. Сундучок блестел, как игрушечный, и всякий раз, когда отец вытаскивал его, Халилу казалось, что из него должны появиться какие-то необычные сказочные вещи. Так было с детства, и сундук постоянно манил Халила, скрывая в себе что-то загадочное. Однако теперь появление отцовской кубышки всякий раз напоминало о гибели старшего брата. Страшная нелепая смерть Жалила почему-то связывалась вот с этим игрушечным, но потерявшим всякую загадочность сундучком.

Пока отец возился с замком, Халил вынул из кармана горсть смятых десятирублевок и бросил на стол. Карасай крякнул и, поплевав на пальцы, стал терпеливо и завороженно разглаживать и складывать. Когда деньги были разобраны и сложены аккуратной стопкой, старик не спеша пересчитал, что-то быстро прикинув в уме и вскинул на сына заблестевшие глаза.

— Где остальные?

Халил молчал, и огромное родимое пятно на отцовском лице стало наливаться кровью.

— Я спрашиваю, где остальные?

— Все здесь,- тихо ответил Халил.

— Что-о? Да ты в своем уме!

— Матери чаю купил. Ребятишкам яблок.

— Яблок… Я тебя разве за этим посылал?

— Сейчас тепло, отец. Чтоб не испортилось, пришлось отдать по дешевке.

— Ты что тут болтаешь?- грозно поднялся Карасай.- Ты не мясо по дешевке отдал, ты меня дешево продал! Слышишь? Этого только мне не хватало! Чтоб еще ты меня объедал! Вон отсюда! Катись со двора! Сгинь с моих глаз!

Старая Жамиш, с тревогой слушавшая весь разговор, поспешила на помощь сыну.

— Да ладно тебе. Он же еще ребенок. Откуда ему знать, как торговать?

— Не вмешивайся!- взорвался Карасай, пнув ногой плевательницу. Консервная банка, гремя, пролетела через комнату и ударилась в стенку.- Тебя кто сюда просил? Ты чего суешься куда не надо? Ребенок… Нашла ребеночка! Борода уж растет, а ума так и не нажил… Это все ты, твое воспитание. Носишься с ним, как гусыня. У людей вон посмотришь — не дети, а загляденье. А тут… Зажрались, жиром заплыли! Масло уж изо рта течет. Посмотрел бы я на вас, что бы вы стали делать, если бы не я…

— Ладно, ладно,- не утерпела Жамиш,- только ты и кормишь всех нас.

Такая дерзость обычно безответной жены окончательно вывела Карасая из себя. Он вскочил и схватил висевшую у двери плеть.

— Ты чего это… Ты чего это разболталась? А?

Сжимая в руке рукоять камчи, Карасай медленно двинулся к жене. Жамиш заплакала и спряталась за спину сына. Халил оказался грудь в грудь с рассерженным отцом. Они стояли друг против друга, Халил чувствовал за спиной испуганную мать. Он смело глянул в гневные глаза подступившего отца.

Вздымая грудь, Карасай презрительно смотрел на взбунтовавшегося сына, ломая его вызывающий взгляд. Тоненький, с блестящими глазами и загоревшимися щеками, Халил сейчас поразительно походил на мать, на когда-то бойкую, неутомимую Жамиш. Щелкнув плетью по сапогу, Карасай отступил, обрушив на голову сына поток бранных, оскорбительных слов.

— С жиру перебесились… Правду говорят, что от парня, который пошел в мать, добра не жди. Кто у нее путный в родне? Да никого. И ты таким же будешь, такое же… Это я тебе как отец говорю. И сгинь с моих глаз! Чтоб не видеть тебя и не слышать.

Халил с матерью выскользнули за дверь, оставив Карасая одного. Гнев еще долго бушевал в груди старика, и, не зная, на ком сорвать злость, он походил, потопал по горнице, потом пальцем выгреб из-за губы слипшийся комок табаку и в сердцах швырнул в притворенную дверь на кухню. Но это не принесло желанного облегчения. Тогда Карасай плюхнулся на измятую постель и задумался, сжав руками виски.

Затихло все в доме и, казалось, вымерло. В тяжелой угнетающей тишине Карасаю было лишь слышно, как бьются в окна крупные капли дождя. Стекло большой висячей лампы давно закоптилось, и оттого в комнате стало еще сумрачней и тоскливей. Старик вздыхал, ворочался и скрипел кроватью.

В кухне Жамиш вынула из кипящего казана сварившееся мясо, положила на большое деревянное блюдо. Хорошо изучив за годы совместной жизни характер мужа, она привыкла к его неукротимым вспышкам и теперь тихо, чтоб не слышно было, выговаривала надувшемуся сыну:

— Сынок, это же родной отец. Разве можно на него обижаться? Ведь он же только о вас заботится,- лишь бы вывести вас в люди. Из-за этого-то он и скандалит со всеми. Ну, а сегодня… Ведь его тоже понять надо. После смерти Жалила на наш дом беда за бедой. Словно нарочно. Еще хорошо, что он нашел этих проклятых овец. А не нашел бы — всех бы волки задрали. Вот он и сердится. А что тебя он ругает, так ты не обращай внимания. Он же добра тебе хочет, чтобы ты скорее на ноги становился. Кто же не любит родное-то дите?

Поворачивая над огнем сохнущие брюки, Халил почти не слушал, что говорила ему мать. Перед глазами его так и стоял разбушевавшийся отец с плетью в руке. Жаркий огонь пылающих кизяков обвевал сумрачное лицо задумавшегося Халила.

Наступил час ужина, все молча уселись за стол. Карасай достал острый нож, быстро и ловко порезал на блюде дымящееся мясо. Не глядя на Жамиш, буркнул:

— А остальные где? Сквозь землю провалились?

Жамиш, остужая в деревянной чашке горячую сурпу, охотно откликнулась:

— Да где все? У Акбопе голова болит, спать легла. Дети уже спят. Я им недавно мясо носила.

— А Дика?- спросил Халил.

Жамиш метнула быстрый взгляд на мужа и ничего не ответила. Карасай медленно протянул руку и взял жирного мяса. Ужин продолжался, в напряженном, молчании. Жамиш и Халил ели неохотно, Карасай же, хоть и сидел мрачнее тучи, быстро одолел половину блюда.

— Ну как мотоцикл?- спросил он наконец у сына.- Хорош на ходу?

Халил нерешительно подняв глаза и увидел, что лицо отца смягчилось. Ничего не отвечая, он молча кивнул головой. Жамиш, радуясь тому, что скандал забывается, поддержала разговор:

— Бегает так, что глаза не поспевают. Теперь у меня одна забота — не сбросил бы он тебя, как норовистый жеребец. Будь осторожен, Халил-жан, кто его знает, что может случиться. Свалишься, беды не оберешься. В прошлом году, рассказывают, один парень упал с мотоцикла, насмерть убился. Не дай бог такой смерти!

Слушая, как охотно разливается старуха, Карасай в душе был благодарен ей за поддержку.

— Мать дело говорит,- сказал он.- Хоть наш с коляской и поустойчивей остальных, но перевернуться все равно может. Говорят, если люлька попадет на обочину, проще простого опрокинет. Надо поосторожней ездить… До осени катайся, а осенью учиться поедешь. Ну, а если не поедешь и будешь жив-здоров,- машину куплю.

Карасай ждал, что его слова обрадуют сына, однако обещание отца лишь заставило Халила насторожиться. К чему бы такая щедрость? Халил уже успел привыкнуть, что так, за здорово живешь, отец никогда не раскошелится.

— Ну, Жамиш,- распоряжался повеселевший отец,- убирай со стола да стели постель. Халилу надо отоспаться.

А завтра чуть свет подними нас. Пока баранов заколем, времени много уйдет.

Халил поднял голову, но спрашивать, куда собирается ехать отец, не стал. Карасай продолжал:

— Хоть сейчас и полно машин, да связываться с ними не стоит. Шоферы совсем совесть потеряли. А в коляску мотоцикла мы туш пять свободно загрузим. Если выедем на рассвете, то в Омск к самому базару успеем.

— Помогай-то вам бог!- ввернула суеверная Жамиш.

— Вот-вот,- продолжал Карасай,- А в этот Кзыл- Жалау и ездить не стоило, Зря только мясо пропало, лучше бы собакам выбросили, Поедем в Омск, сынок, Заодно поучишься, как надо торговать, А научишься — сам будешь ездить, Сколько можно мне, старику, по базарам бегать? Кстати, Жамиш, ты постирала передники и полотенца? Не забудь, смотри, Надо все сегодня приготовить,

— Коке,- твердо сказал Халил,- я на базар не поеду,

— Что?!- негромко удивился Карасай, Он смотрел на сына, и Халил видел, как начинает темнеть родимое пятно на лице отца — верный признак приближающегося гнева, Однако Карасай нашел силы подавить в себе ярость, и когда Халил, поднявшись из-за стола, направился в комнату, он спокойно остановил его,

— Постой-ка, И поди сюда, сядь, Садись, садись, И послушай, Я как отец тебе скажу,

Напуганная Жамиш сделала знак, чтобы сын не артачился и сел,

Халил опустился рядом с отцом,