Дом в степи — Сакен Жунусов

— Бензин посмотри,- не раскрывая глаз, медленно произнес Дерягин. Засунув руки в карманы, он еще глубже ушел в воротник.

Припав к самым приборам, Халил увидел, что догадка молчаливого попутчика верна: красненькая стрелка, будто язычок ящерицы, колебалась на нулевой отметке.

— Кончился!- сказал Халил и выругался.

Старая истина дальних дорог — кончился бензин, кончились и возможности водителя. Теперь не помогут ни опыт, ни умелые руки. Остается одно — сесть и терпеливо ждать случайной машины. Только с бензином, отсосанным канистру из чужого мотора, придет спасение.

В полной темноте и неподвижности люди обречены были прислушиваться к завыванию степной метели. Весь мир стал ограничен близкими стенками кабины. На стекло быстро намело целый сугроб, и скоро кабина настолько выстыла, что изнутри, совсем

закрывая «дворники», стала настывать плотная пленка изморози. Озноб коснулся сначала ног, затем незаметно пробрался к пояснице. Передернув плечами, Дерягин выплюнул папиросу и раздавил ее с таким ожесточением, будто голову гадюки.

— Черт побери! Мне же в район вот так необходимо! Чтобы согреться, он задвигал руками, принялся яростно растирать озябшие уши. Сильно стыли руки.

— Уезжать собрался?- скупо обронил Халил, совсем не глядя на соседа.

— Допустим.

— Домой поедешь?

Дерягин, хлопая своими огромными ладонями, лишь усмехнулся.

— Домой… В тюрьму пойду!

Приняв его ответ за издевку, Халил равнодушно пожал плечами:

— Да хоть бы и в тюрьму. Мне-то что? Дело хозяйское.

Дерягин с неприязнью покосился на него:

— А не боишься, что я с собой еще кое-кого прихвачу?

— Выбрал уже?

— И давно… Только не бойся, не красавицу твою. Тамара тебе останется. Уступаю^ на добровольных началах. А вот папашку твоего прихвачу. Вредный старичок.

Резко повернув голову, Халил недоуменно уставился на взъерошенного не столько от холода, сколько от непонятной злобы соседа.

— Ты к чему это?

— А ни к чему. Поживем — увидим…

И затопотал, заколотил одна о другую ногами, чтобы хоть как-то унять болезненное покалывание в пальцах. Примета нехорошая — пропасть, совсем замерзнуть могут ноги!

Непопятные намеки случайного попутчика насторожили Халила, но расспрашивать он не решился. С того дня, когда они виделись в последний раз, Дерягин

сильно переменился. Болел он, что ли? Где-то пропадал же столько времени!.. Но почему, с какой стати он заговорил вдруг об отце?

Крепко раздавив о ветровое стекло окурок, Дерягин сплюнул, растер ногой.

— Машинку-то новую дали? Доверили, значит?’

— А я вроде и не выходил из доверия!- тут же отпарировал Халил.

— А… если еще раз спалишь?- с непонятной интонацией продолжал допытываться Дерягин.

— Там моей вины не было. Все знают… А машину восстановим. Рама есть, кабина тоже уцелела. Соберем как-нибудь…

Слушая, Дерягин покорно кивал головой: «Так, дескать, все это так…»

— Ты вот что, парень,- неожиданно позвал он после некоторого молчания.- Ты мне вот что скажи… Почему у твоего папашки нутро такое черное? Первый раз вижу, чтобы человек к родному сыну так относился…

— Тебе-то откуда известно, как он ко мне относится? По-моему, нормально относится.

— Нормально,- усмехнулся Дерягин.- А что ты скажешь, если он знает, кто спалил твою машину, и молчит?

— Отец этого не знает. Не может знать! Откуда ему?..

— Оттуда. Все он знает!.. И если хочешь знать, так это я поджег. Ну?.. Чего выпучился? Точно — я. Хотел папашке твоему пшенички отвезти, ну и… Что, все еще не веришь?

— Да н-нет…- медленно проговорил Халил, обескураженный неожиданным признанием. Верить, нет? Может, врет? — Только вот одного не пойму: такой, на тебя посмотришь, лоб, а душонка, выходит, трусливая, как у зайчонка. Вот что интересно.

— Ладно, отвали,- устало отмахнулся Дерягин, нисколько не рассердившись, и словно забыл о разговоре,- засунул руки в рукава, съежился, нахохлился, затих.

«Как они сошлись с отцом? Что их связало?.. Наверное, все эти проклятые деньги. Из-за рубля отец на что угодно пойдет. Все ему мало»!- думал Халил, вспоминая сундучок для выручки от торговли. Посмотрел бы кто, как отец, священнодействуя, складывает туда разглаженные и сосчитанные бумажки! Вся жизнь его в этом сундучке. Он его и погубит в конце концов, как погубил Жалила. Чего уж теперь скрывать: из-за денег, только из-за них погиб той зимой старший брат. Торговал, торговал, да вот и доторговался…

Халил на всю жизнь запомнил ясный морозный день, когда в степи отыскали и привезли Жалила. Он спал и вдруг проснулся от топота ног, крика и хлопанья дверьми. Спросонья Халил не сразу разобрал, что это за люди, много людей, гомоня, неловко вваливаются в комнату. В распахнутую дверь валят клубы холода, одежда людей залубенела на морозе и гремит, как жестяная. Пронзительный истошный крик матери и Акбопе. Мать, кажется, упала без сознания. Вместе с Халилом проснулись и малыши. Круглыми от страха глазами они смотрели, как незнакомые обметанные инеем люди укладывают на лавке неподвижное тело отца. И странно показалось тогда Халилу, что брат, всегда так весело вбегавший в комнату, на этот раз вытянулся на лавке и замер без движения. В одном белье, босиком, Халил соскочил на пол и бросился к лавке. Он обхватил холодную голову покойного и замер, зажмурился, испытывая огромное желание заплакать, закричать, как женщины, чтобы с криком и слезами вырвать из тоскующей души боль неожиданной утраты.

Жалила погубила торговля. Всю зиму, начиная с первого снега, пропадал он на базаре, то и дело мотаясь в Омск: отец подгонял его, торопясь не упустить высоких цен на базаре. Люди, искавшие Жалила, подобрали сначала сани, а потом уж, под тем одиноким деревом, которое срубил Дерягин, нашли и самого.

Вошел со двора Карасай и, близко подойдя к лавке, долго смотрел в лицо покойного сына, затем погладил по лбу и полез к нему за пазуху. Отстегнул нагрудный карман, достал хорошо сложенную пачку денег и не удержался, чтобы хоть мельком не пересчитать. И только спрятав выручку в сундучок, старик обрел наконец способность загоревать, он прослезился, утирая глаза своим огромным шершавым кулаком.

Хоронили Жалила в тот же день вечером, и Халил, вспоминая, как проверял отец выручку погибшего сына, оправдывал его как мог: мужчине, думал он, положено быть сильным и владеть собой в любом случае. И все же то уверенное движение, которым Карасай достал в известном ему месте на груди сына деньги, не выходило из памяти. Оно так и врезалось Халилу, и он не мог забыть до сих пор.

Было и еще одно, что припоминалось теперь так же явственпо, будто происходило на самом деле. Это тот покалывающий озноб, охвативший Халила, когда он спрыгнул из теплой постели на холодный затоптанный пол. Как тогда выстудили комнату! И только Жалил, казалось, не замечал мороза, вытянувшись во весь рост на лавке. Халилу видится покойный брат, замерзший, безучастный ко всему, что происходит в доме, и вот отец, только что утиравший кулаком глаза, берет вдруг острый длинный нож, которым он режет овец, и точно умело сует его тонкое лезвие в левый бок Жалила. У отца умелые руки, и он быстро достает сердце покойного. На лице отца довольство, он степенно несет вырезаннное сердце к заветному сундучку. Но что это? Блистающий желтой медью сундучок вдруг зашевелился, вытянулся, и Халил видит змею, поднявшуюся в стойке и разевающую пасть. Отец спокойно бросает в пасть добытое сердце сына, и змея, отвернувшись от него оборачивается к Халилу. Испуганный Халил хочет бежать, поворачивается и делает огромные усилия, чтобы сдвинуть ноги, но нет

сил, он не может тронуться, падает. А змея все ближе, все так же разевает она ненасытную свою пасть, и Халил от ужаса издает душераздирающий вопль…

— Вставай!- тормошил его Дерягин, крепко держа за плечи.- Сходи погрейся, а то замерзнешь.

Так значит вот откуда этот непонятный красноватый отсвет на свежем снегу,- Дерягин под прикрытием машины развел костер.

Разогнув закоченевшее тело и посапывая со сна, Халил спрыгивает на землю. Ноги не слушаются, он их совсем не чувствует. На обочине весело и приманчиво пляшет пламя небольшого костра.

— С машины сено взял?- Халил еле ворочает языком. Но жар от огня приятно ударяет в замерзшее лицо.- Картошку погубим.

— А что лучше — мы замерзнем или картошка?

Халил не отвечает. Он настолько закоченел, что готов весь залезть в огонь. Согрев руки, он сует в огонь ноги. Снег на сапогах тает и шипит на углях.

— Ну, отогрелся хоть малость?- спросил Дерягин, когда огонь пошел на убыль,- сидеть нельзя, надо идти. Встретится машина — хорошо, а нет — надо добираться до какого-нибудь аула. Потопали давай потихоньку.

После костра встречный ветер показался Халилу особенно пронзительным. Наклоняясь вперед и отворачивая лица, они из последних сил сжались в комок. Нестерпимый холод пронимал до самых костей. Безучастно шагая за товарищем, Халил смотрел себе под ноги и наблюдал, как с каждой минутой застывают его оттаявшие на огне сапоги, покрываются коркой, становятся как деревянные.

Человек в милицейской форме с погонами капитана приготовился писать и, кивнув на хмурого Карасая, задал Оспану первый вопрос:

— Расскажите, пожалуйста, как вы их поймали?

— Да ведь как?.. Не думали, можно сказать, и не гадали. Других совсем мы догоняли, товарищ капитан!

И Оспан, припоминая все подробности долгой погони, от того момента, когда Тамара разглядела в степи одинокую точку, начал неторопливый рассказ, поглядывая как быстро бегает по бумаге перо человека в форме.

— А место, где они нагружали зерно, найдете?- спросил капитан.

— А почему нет?- удивился Оспан.- Километра три или четыре от совхоза, там, где черный тростник, сразу направо. Так, кажется?- спросил он у Тамары.

Девушка молча кивнула.

— Видимо, это уже не первый раз,- сказал капитан, поглядывая на молчаливого Карасая.- В стоге спрятаны мешки с зерном. Проверим, выясним.

После этого он расспросил Тамару, дал ей расписаться и отпустил.

— Поезжайте, мы тут разберемся. Спасибо за помощь.

Когда Камел, дочь Карасая, ворвалась в кабинет начальника милиции, Косиманов сидел за столом, сжав руками голову. Из создавшегося положения пока не представлялось выхода.

— Где отец?- набросилась Камел на мужа. Она быстро окинула глазами кабинет.- Ты, что, оглох? Куда ты его девал?

— Тихо, тихо, не бесись,- проговорил Косиманов, избегая смотреть жене в глаза.- Не съел же я его.

Рослая, широколицая, Камел была удивительно похожа на отца, прибежала она как на пожар: в фартуке, руки в тесте. Лишь пальто накинула на полные дородные плечи.

— Ты почему домой-то сразу не позвонил?- допытывалась она.

— А чего звонить? Суюнши просить?

— Да ты в своем уме?- не унималась Камел.- Отец попался, а ему и горюшка мало.

— Родственничек…- заворчал Косиманов.- Что я теперь с этим преступлением буду делать? Может, ты подскажешь?

— Преступление?!- испуганно воскликнула Камел.- Какое еще преступление, чего ты болтаешь?

— А, замолчи! Без тебя тут…

Поняв, что положение на самом деле серьезное, Камел смирилась и залилась слезами. Косиманов поморщился. Вот бабы, слезы у них всегда наготове, как вода в кране. Он взглянул на жену и не смог сдержать улыбки: размытая краска с ресниц испачкала все ее лицо.

— Ты чего это, ты чего радуешься?- еще пуще залилась она.- Какой ты начальник, если ничего не можешь? Какая тебе цена, если даже отца не можешь выручить?

Причитания жены испугали Косиманова. С беспокойством поглядывая на дверь, он принялся утешать плачущую Камел.

— Ладно, ладно, замолчи только… Брось, говорю! Слышишь? Что-нибудь придумаем. Иди домой да приготовься. Мы сейчас придем. Гость все-таки, надо угостить.

И, выпроводив жену из кабинета, снова опустился на стул, схватился за виски. Вот мне задача-то!..

Поздний ужин в доме Косиманова походил на поминки: ни разговоров, ни смеха, к мясу никто почти не притронулся: посидели молча за столом и рано разошлись по комнатам спать.

Оставшись один, Карасай долго метался по развороченной постели. Злость и досада, душившие его, насовсем прогнали сон. Черт потащил этого Оспана в такую погоду в степь! Что ему было надо? Вот уж никогда не думал, не гадал, что так глупо влипнет. Четыре машины зерна смолол нынче за время уборки Карасай, и все благополучно сбыл на омском базаре. Шито-крыто кругом, комар носа не подточит. И вот надо же! Будто нарочно кто подстроил. Хоть бы другой кто попался, не Оспан. Так нет! Еще на Кургерея не

хватало напороться. Того тоже дьявол частенько носит, где не следует…

Отправляясь сегодня за зерном в дневное время, старик понимал, что идет на большой риск, но ничего, другого не оставалось: совхоз стал подтягивать сено поближе к базам, и зерно, запрятанное в отдаленном стоге, могло пропасть ни за понюх табаку. Боязнь такой большой утраты и погнала его к тайнику. А теперь не только не прибавишь в заветный сундучок, а еще и достанешь не раз. Зять, освобождая его из-под стражи, откровенно заявил, что кое-кому необходимо дать, «смазать рот маслом». «Расход, сплошной расход»!»- убивался старик, переживая досадный случай.

Занятый своими мыслями, Карасай долго не обращал внимания на голоса в хозяйской половине дома. Надо полагать, там были свои заботы, свои разговоры, сегодняшний случай им тоже прибавил хлопот. Но вот голоса зазвучали громче, и Карасай, неслышно спрыгнув с кровати, подкрался к двери. Прислушавшись, он узнал громкий голос зятя и похолодел.

— Мне надоело возиться с твоим отцом, надоело!- выговаривал жене Косиманов.- То одно, то другое. Ты же знаешь, я и так еле усидел из-за него на работе. А теперь еще это. Что мне, под суд из-за него идти? Нет уж, пускай сам отдувается.

— И ты со спокойной совестью выгонишь из дома моего отца?

— А что мне с ним прикажешь делать? Со спокойной совестью… Да пусть он хоть пропадет пропадом!

— Замолчи!- завизжала Камел.- Это мой отец… Думаешь, надел погоны да вскарабкался за стол, так большим человеком стал.

— Я не для того надевал погоны, чтобы без конца выгораживать этого вора. Пусть скажет спасибо, что до сегодняшнего дня сидел у меня под крылышком…

— А что сегодня случилось? Чем он тебе не угодил?

— Чем, чем…- проворчал Косиманов усталым голосом.- Ты же из-за своего казана ничего не видишь и не хочешь видеть. А мне приходится отдуваться. Ведь сколько я его знаю, столько приходится расхлебывать его грязные делишки. С самой организации колхоза. Сколько он людей тогда запрятал в тюрьму? Не знаешь? А я знаю. А в войну что делал? Сколько он соку выжал из этого несчастного колхоза? И кто его всегда покрывал?.. Это же подумать только надо: как год, так десять- пятнадцать голов скота у него из колхоза. Задаром же! Все бесплатно!..

— Задаром… Бесплатно… А для кого он откармливает эту скотину? Ты думаешь, дети твои чье мясо едят?

— Я плачу,- твердо сказал Косиманов.- Беру, но за все плачу. Когда он нам даром хоть кусочек кинул?.. Вот то-то. И нечего меня в махинации путать.

— Кто тебя путает? Сам давно впутался.

— Ну хватит. Если и есть где мой грех, это оттого, что я не дал ему от ворот поворот. А теперь довольно. Мне своя голова дорога.

В твердом решительном голосе зятя Карасай угадал свой окончательный приговор. Не стало у него многолетнего покровителя. От слабости в ногах старик присел у двери на корточки и закрыл глаза. Надо было самостоятельно находить какой-то выход. Пока ночь, пока все кругом спят. Завтра будет поздно. Косиманов теперь не помощник…

За дверью раздался тихий обеспокоенный голос дочери:

— Скажи — отца вправду будут судить?

Карасай напряг слух, боясь пропустить хоть слово.

— А ты думаешь, на курорт пошлют? За хлеб сейчас знаешь что будет? Народ со всех концов сгоняют, чтоб ни зернышка не пропало, а он… Да и одно разве только зерно? У нас вон сигнал поступил: пишут, что собирается с какой-то бабой строить новый дом. А на какие деньги? Из каких материалов? Ясно же — ворует. Если копнут его поглубже — плохо дело. Лет двадцать отхватит, не меньше.