Дом в степи — Сакен Жунусов

Ждать разгадки пришлось совсем не долго. Не то приехал кто-то из района, но на следующий день все в ауле, даже ребятишки знали, что старым деньгам конец, вводят новые. Сначала мы не поверили, но оказалось, что правда: денежная реформа.

Склад наш как закрыли, так и не открывали целую неделю. И всю ту неделю народ не отходил от председательского крылечка. Несчастная Жамиш на глаза боялась показываться: как только завидят ее, кричат: «Весь склад к себе перетащили! Хоть на заварку чаю дайте!..» И Жамиш не отказывала,- то тому осьмушку чая сунет, то другому. А Карабет в эти дни, как сквозь землю провалился, решил, видимо, переждать, пока уляжется шум…

Никто тогда не думал, что вся эта махинация сойдет ему с рук — доказательства были налицо. Но Карабет и тут вывернулся. Председателю сельпо тогда четыре года дали, Тотаю, продавцу из лавки, кажется, шесть месяцев, а Карабет вышел как гусь из воды. На суде, рассказывали, он всю вину свалил на председателя сельпо: дескать, предложил ему человек товар со склада и попросил лишь рассчитаться; он уплатил, а куда тот деньги девал — не знает, может, себе в карман положил… Вот он каков, Карабет этот, на деле. Ну, да ему еще и Косиманов, конечно, помог. Не мог не помочь, зять все-таки, родственники.

После суда Карабет у нас недолго оставался. На него и без того народ злой был, а уж после таких-то дел… Смотрим как-то: не стало Карабета. Мы туда, сюда: нету. Куда девался? Оказывается, забрал он ночью семью и отделился от аула подальше. За рощей дом поставил и стал держать что-то вроде заезжего двора. Бирюком зажил, но из колхоза не вышел. На бумаге он как был, так и оставался колхозником. Выгодно же: с него почти ничего не требуется, а он с колхоза берет все, что положено. И сено косил, и корм получал, и скот держал, а с базара так не вылезал: колхозник же, имеет право торговать. И так у него все ловко получалось: шито-крыто, комар носа не подточит…

«Да, да, шито-крыто»,- грустно покивал Карасай, сильно страдая в кузове от ветра. Было время, когда все ему удавалось и благополучно сходило с рук. Неужели кончилась удача и пришло время расплаты? Боялся он рокового момента, сильно боялся и несколько раз уж давал себе зарок бросить все и зажить спокойно. Ненасытность проклятая подвела: все думалось — вот еще немного, еще самую малость и — уж тогда конец. Но не было конца, хотелось побольше: не знали меры завидущие глаза, а особенно неукротима была жадная к добру ненасытная душа. Поэтому-то и не остановился вовремя, будто червяк какой точил постоянно изнутри. Если бы знать, что так получится!..

Хриплый протяжный вопль, раздавшийся откуда-то со стороны, заставил старика поднять голову. Мело по- прежнему, ветер больно насекал мокрый глаз. Сильно мотало в кузове. Непонятный голос, испугавший Карасая, звучал приглушенно, будто из глубокого колодца. Боявшийся любого встречного человека, старик начал озираться, не слишком высовываясь. И он увидел: на бугре, совсем недалеко, отчетливо выделяясь на белом нетронутом снегу, стоял громадный человек и, встречая машину, махал рукой.

«Пропал!»- мелькнуло в голове Карасая. Он присел за сложенную из ящиков загородку, но глаз с кричавшего человека не спускал. Неужели он заметил его?

Машина бежала, не сбавляя хода, поровнялась с бугром и стала быстро удаляться. В свете наступающего дня Карасай успел разглядеть, что огромный рост человека, так напугавшего его, объяснялся тем, что на плечах он тащил еще одного, совсем неподвижного, как бы не покойника. Кажется, кричавший был Дерягин, а может, сильно походил на него, Карасаю теперь не было дела ни до кого на свете, и он, радуясь, что шофер не заметил и не остановился, видел, как человек на бугре побежал вдогонку, но сделал лишь несколько неуверенных шагов и упал, уронил с плеч свою ношу. «Пронесло»,- с легким сердцем подумал Карасай, наблюдая, как удаляются, оставаясь в степи, два лежащих на снегу человека. Скоро можно было различить лишь две крохотные точки, а потом исчезли и они…

Потянулись вокруг знакомые места, и старик, отогревшись от одной мысли о спасении, вертел головой. План его был прост: пробраться, пока никто ничего не знает, домой, откопать в сарае сундучок, а с ним дорога открыта хоть куда. Забрав накопления, можно было надежно исчезнуть навсегда. Правильно он делал, всю жизнь оберегая этот сундучок. Чем бы ему помогли сейчас друзья и приятели, заведи он их в свое время? А с тем, что в сундучке, он уедет и где- нибудь надежно устроится. Нет, он правильно смотрел на жизнь, не позволяя себе роскоши увлекаться ненужными вещами… Не выходила из головы квартирантка. Брать ее с собой расчета не было, бабу где угодно можно найти, но у нее где-то припрятаны немалые деньги. Пропьет, нарвется на какого-нибудь прохвоста и все промотает. Душа старика не могла смириться с бесхозяйственностью. Прибрать бы к рукам и эти деньги! На повороте, когда показалась окраина совхозного поселка, Карасай постучал по

кабинке и, едва машина замедлила бег, спрыгнул на землю. Ого, как больно отдалось в ноги! Отсидел. Прихрамывая, старик прямо через поле направился к одинокому дому. Вчерашний буран намел местами высокие сугробы. Карасай видел, что снегом занесены ворота и наружные стены дома. Одинокий двор кажется вымершим, ни дыма из трубы, ни следа из ворот. Оставляя на твердом, чуть присыпанном насте петлистую заячью стежку, Карасай приблизился к своему дому. Тревожно стучало сердце. Квартирантка сейчас спит, должна спать. Если не будить ее, а пробраться во двор потихоньку, она и не проснется. Взять сундук в сарае, опять махнуть через забор, поди потом догадайся кто, что хозяин был дома. Но потом от холода ли, представив еебе теплую постель спящей женщины, от тоски ли будущего одиночества, Карасай подумал, что бойкая и острая умом Агайша не Жамиш, такой человек не будет обузой. Помощник, советчик, товарищ в беде — вот кем станет Агайша. «Пеший пыли не поднимет, одинокий не прославится»,- припомнилась поговорка.

В окне было темно, и Карасай, едва не постучав, в нерешительности опустил руку. Все-таки, что ни говори, а плохой из бабы спутник. А уж в беде… «Скачущий на кобыле приза не возьмет». Пока было все хорошо, квартирантка держала себя приветливо. А ну узнает она все как есть? Нет, одному, без обузы, куда легче. А вот денежки ее забрать не мешает. Деньги не бывают обузой…

Издали, пока старик не подошел, тихий двор казался спящим, надежно укрытым от постороннего человека. Отыскивая место, где легче и бесшумнее залезть во двор, Карасай подошел к воротам и увидел, что калитка отворена. Видимо, калитку не запирали всю ночь, потому что буран, намел во двор целый сугроб. «Хозяйка!- подумал старик, привычно загораясь яростью.- Руки за это обломать…»

Тихо было во дворе, и все занесено снегом. Небольшой сугробик лежал на крылечке, завалив порог. Почуяв человека, в сарае жалобно замычали коровы. И хозяйское сердце старика дрогнуло,- как ни торопился он, а все же пройти мимо голодной скотины не мог.

Рослая рогатая корова с белой отметиной на лбу обрадованно мыкнула, узнав хозяина. Влажный антрацитовый глаз укоризненно блестел в сумеречных потемках. Карасай ласково тронул высокие рога, пощекотал лоб. Наблюдая голодное беспокойство скотины и привычно заглядывая в пустые вылизанные ясли, Карасай все больше догадывался, что корм не задавался, пожалуй, сутки. Куда же смотрела Агайша? Обычные хозяйские заботы, как всегда в начале дня, обволакивали Карасая, притупляя тревогу беглеца. Все-таки не бегать надо человеку, а заниматься своим привычным делом, и он уже собрался брать в руки вилы, как вдруг острая догадка прострелила его, он опрометью бросился в дом. Ну вот, так и есть. Никто не спал в доме, везде было пусто. Оглядывая разграбленные комнаты, старик почувствовал, насколько выстыл дом и увидел, что труба не закрыта. Будто в эту трубу улетела коварная квартирантка вместе со многими вещами.

Теперь Карасай боялся самого страшного. Вещи что? Ерунда, мелочь. С лопатой в руках он принялся рыть в темном углу сарая, и чем быстрее, ожесточеннее выгребал мягкую, слишком мягкую податливую землю, тем яростнее заходилось от предчувствий сердце, тем безумнее наливались кровью глаза. Лопата скребанула по крышке сундучка, старик упал на колени. Он не сразу сообразил почему так легко подалась крышка. Пусто!- открыл он и увидел, и кружилась голова, полетело, полетело куда-то в ноги сердце.

Безумный взгляд Карасая медленно обвел темные углы сарая, будто еще могло найтись желанное спасенье.

Потом он сел на разрытую землю и уронил голову. Слезы, копившиеся в нем всю долгую жизнь, вдруг показались на глазах и покатились по бороде. Они копились долго, с детства, и старик даже у гроба Жалила, положив ладонь на холодный лоб покойного сына, не узнал их забытого горького вкуса. А вот теперь наступил конец. Проклятый мир, собаки люди!

Под руку Карасая попал любовно сделанный сундучок и он, не в силах унять горюющего сердца, грохнул ненужную теперь шкатулку в стену. Все, что копилось целую нелегкую жизнь, улетело, развеялось без следа. Сколько голов скота он уложил, разгладив и пересчитав, в сундук,- пропало. И старик, как бы в безумье, увидел уплывающие в какой-то непроглядный мрак целые стада: ржущие откормленные кобылицы, жирные овцы с тяжелыми курдюками, коровы, величественные, крупные, с громадным тяжким выменем, не помещающимся между ног. Все это припомнилось, увиделось и проплыло, развевая гривами, блея, посылая прощальное мычание. Ничему не будет уж теперь возврата…

Застонав, Карасай неуклюже свалился набок, изо всех сил прижимая руку к левой половине груди. Он лежал, уткнувшись бородой в холодную разрытую землю, и боль заставляла вспыхивать его мерцающие в темноте глаза. Нет, не деньги забрала у него коварная квартирантка, а сердце,- будто схватила его чья-то твердая безжалостная рука и не было сил разжать черствых пальцев.

День уже был в силе, когда из сарая, волоча непослушные ноги, показался измученный старик. Он разжал руку и увидел листок бумаги, оставленный на чистом дне пустого сундучка. Ничего не понимая, Карасай долго вглядывался в твердо выведенные буквы, по привычке сердито двигая бровями. Это была записка, и больно колотящемся сердце старика шевельнулась надежда, что не обманула его женщина, может,

оставила свой адрес. Он был согласен и на это. «А ты пройдоха, мой старый барсучок,- разобрал он игривые, словно под сладким хмелем писанные слова.- Только ведь я тоже старая лиса, и меня не проведешь. Скажем друг другу спасибо, каждый из нас получил свое…»

С запиской в руках, как помешанный, Карасай вышел за ворота. Перед остановившимися глазами его стоял мутный полог. Он не соображал, что это за машина подлетела к его дому, хоть зятя своего, Косиманова, узнал. В душе, его уже не было сил для испуга. Поэтому он пустым потерянным взглядом смотрел на деловито подходившего зятя, однако замороженного и обрекающего выражения в его служебных глазах, готовых, казалось, пробить лоб тестя, не видел, не понимал…

Заседание кончилось, и Райхан, подождав в машине замешкавшегося в райкоме Моргуна, предложила сразу же ехать домой.

— Сил нет,- пожаловалась она с усталой улыбкой.

Ровная унылая дорога, знакомые окрестности, над которыми минувшей ночью безумствовал буран, принесли успокоение. По сторонам накатанного большака тянулись белые поля. Откинувшись на спинку пружинистого сиденья, Райхан не открывала глаз. Но даже с закрытыми глазами она безошибочно могла сказать, в каком месте они едут. Места, знакомые с детства, запали в память на всю жизнь.

«Аул мой у отрогов Сырымбета…»- как бы сами собой зазвучали в машине тихие, хватающие за душу слова старинной песни. Так бывало всякий раз, когда, задумавшись, Райхан давала волю памяти. Протяжный тоскующий мотив несчастного акына Ахана-сери запал в сердце с детских лет, также, как нестареющий облик матери, как дым родного аула и запах степи. Когда-то «Сырымбет» была любимой песней отца.

Негромко и бережно поддержал в нужном месте песню густой голос мужчины, и Райхан, удивленно приоткрыв глаза, увидела, что директор, тоже убаюканный дорогой, грустный и задумавшийся, будто сам для себя мурлычет бесхитростный мотив. Гудел на низкой ноте мотор, и машина, будто одинокая кочующая кибитка, одолевала бесконечную дорогу.

— А хорошо!- одобрительно покрутил головой присмиревший за рулем Жантас, когда мелодия замерла так же незаметно, как и возникла.

— Хорошо!- повторил он, с улыбкой оглядываясь назад, на смущенное начальство.- Сколько ни слушай, все равно не наслушаешься.

Легкая краска выступила на увядших щеках Райхан, обозначив и такие же, как в молодости, ямочки. Бросив быстрый смеющийся взгляд на соседа, она развязала и откинула концы теплой пуховой шали.

— Долгие у нас дороги,- словно оправдываясь, проговорила она первое, что пришло в голову.

Федор Трофимович соглашаясь, покивал головой.

На сегодняшнем заседании бюро райкома им обоим, как руководителям совхоза «Каинды», пришлось выдержать тяжелый изматывающий бой, и многое из того, о чем говорилось в пылу перебранки, обидно помнилось и сейчас.

Спор возник совсем неожиданно, когда уж все казалось решенным, и Райхан до сих пор не могла толком припомнить, с чего же все началось… Ах нет, теперь-то вспомнилось. Алагузов начал, второй секретарь. Пока отчитывался Моргун и другие директора совхозов, пока говорилось о том, что накопилось за первый год целинной жизни. Алагузов молчал: заседание как заседание, десятки их, если не больше, прошли на памяти второго секретаря. Был он старый районный работник, тянущий, сменивший много постов и везде оправдавший доверие. В облике этого высокого сухопарого человека все говорило о стрем-

лении управлять и подчиняться: строгая одежда, такая же прическа, даже манера мыслить и говорить. Ничего лишнего. Он знал в жизни одно — работу, и работал, не жалея ни себя, ни подчиненных.

По второму вопросу повестки заседания выступил сам Досанов, первый секретарь. Не любивший многословия, он предложил утвердить подготовленное решение о награждении совхоза «Каинды» переходящим Красным Знаменем. И вот тут Алагузов сдержанным, но решительным жестом попросил слова.

Поднимаясь, он достал из папки несколько неряшливо исписанных листочков. Видно было, что выступление его не случайно, он ждал и готовился, и разнокалиберные листочки писем, собранные в панке, лишь ждали своего часа.

Он не стал возражать против награждения передового хозяйства: совхоз «Каинды» заслужил почетную награду. Он отметил достойный труд десятков и сотен людей, добившихся победы в жестких условиях первого года на новых землях, но как второй секретарь, он не может больше молчать о досадных срывах, которые не к лицу лучшему коллективу района, которые, как ложка дегтя, портят общее впечатление…

Я говорю о недостойных поступках главного инженера и парторга совхоза товарища Султановой. Она, кстати, присутствует здесь, на бюро.

Побледнев, Райхан вскинула глаза и встретилась с ясным взглядом Алагузова. Гладко выбритый, с крохотными оспинками на широких скулах, он держался прямо, как на портрете, затянутый в глухой форменный китель.

Досанов поморщился:

Мы, кажется, уже говорили с вами. «Каинды» — хозяйство заслуженное. Они первыми закончили уборку и сдачу хлеба, у них первых стали работать шоферы с пятью прицепами, да и по строительству они

тоже впереди всех. Как же мы будем отделять одно от другого? Дескать, совхоз хороший, передовой, а вот Султанова у них никуда не годится. Нельзя так. Достижения совхоза — это и ее победа.

— Не забывайте, что она парторг,- напомнил строго Алагузов.- Значит, с нее двойной спрос.

— А разве достижения хозяйства — не показатель работы парторга?

— Я говорю не о хозяйственных делах, товарищ Досанов. Вчера я вам докладывал…- Алагузов легонько потряс приготовленными бумажками.- И зря, что вы не захотели обратить на это внимание. Товарищи сигнализируют нам о серьезных нарушениях… Вот, судите сами. Колхозный скот, по распоряжению главного инженера, был роздан в личное пользование. Как это назвать? По-моему, разбазаривание, типичная партизанщина. Или вот. Часть земель, назначенных под вспашку, она оставила под выпасами. А что от нас требуется? Пахать, осваивать как можно больше. Значит, налицо прямое нарушение директив. А тут еще и рукоприкладство, и драки… даже машину в совхозе сожгли!- он бросил письма на стол.- Нельзя так наплевательски относиться к сигналам. Мы просто не имеем права пренебрегать ими.

— А может, все это клевета, по злобе написано?- спросил кто-то, не поднимаясь с места.

— Вот поэтому-то я и хочу, чтобы бюро занялось этими вопросами,- спокойно ответил Алагузов, закрывая папку и усаживаясь.- Вполне возможно, что ряд сигналов не найдет подтверждения.

«Зачем ему понадобилось выносить всю эту грязь на бюро?»- недоумевала Райхан, вспоминая, как дружно встали за нее директора совхозов. Они не позволили даже зачитывать письма.

— Тут надо в нашей одежке побыть, в директорской одежке,- рокочущим добродушным басом выговаривал второму секретарю богатырского сложения человек —

Вагин, до целины директор передового совхоза на Украине,- Вот мы тут недавно говорили, что в «Каинды» приехало сто семей новоселов, Сто семей! Но приехать-то они приехали, а как их удержать? Ведь они как приехали, так и уехать могут, И правильно в «Каинды» делают, Люди приезжают, а тут им сразу и молоко, и комнату, и школу, и детский сад, и даже Дом культуры, Суди ты потом Райхан Султанову, что она, заботясь о людях, где-то что-то сделала не по правилам, И пусть пишут, кому не лень, Главной в «Каиндах» сделано: они закрепили людей, дали им возможность спокойно жить и работать, и вот вам результат — лучший в районе совхоз, Так что не о букве думай, дорогой товарищ Алагузов, где что не соблюдено, а маленечко вперед заглядывай, Стране-то хлебушек нужен, для этого мы сюда и приехали,,,- и Вагин благодушно разместил в просторном кожаном кресле свое огромное тело, Блеснула на груди Золотая Звезда Героя,

Рассудительно сказал и Аяганов, тоже директор, неторопливый спокойный человек со скупыми жестами коротеньких сильных рук,

— На черное смотреть — белого не видеть, Не забыл еще, товарищ Алагузов? Вроде бы стараешься справедливость соблюсти, а глядишь хорошего человека в грязи испачкал, Кому это надо, кому выгодно?,, Не верю я, чтобы сами колхозники подняли вой из-за того скота, Я сам здешний, видел, как люди жили, Когда к нам сюда переселенцы приехали, мы с ними душа в душу жили, Бедняки, конечно, И помогали: они нам, мы им, И никто никого не принуждал, Одна судьба, одна жизнь, Делились кто чем богат, Так неужели теперь у нас пропали законы гостеприимства? Не верю! И я предлагаю: не Султанову надо проверять, а того, кто вот такие грязные бумажки строчит, Где этот человек, кто он такой? Или забился в нору и оттуда пакостит? Заливать надо такую нору, тащить его, голубчика, на свет!