Дом в степи — Сакен Жунусов

— Ты не выкручивайся!- соскочив с места, закричал возмущенно старый Жусуп.- Ты лучше расскажи всем, чем ты занимаешься!

Шамшуали на миг растерялся, не ожидая такой выходки от Жусупа, но быстро нашел выход:

— Ырыскельды обвиняет меня в том, что я в колхозе не работал. Да когда он еще без штанов под стол ходил, мы этот колхоз своими руками поднимали! Вот пусть скажут старики, как мы тогда работали. Вот они здесь сидят: Байбосын, Жанай, Жусуп. А ты хочешь разделаться со мной, как с гнилым яйцом. Согласятся с тобой почтенные люди — выгоняй!

— А чего тут не соглашаться?- поднялся с места опять Жусуп.- Ты говоришь, что поднимал колхоз своими руками? Вот когда мы умрем, кто помнит эти годы, может, тебе кто-то и поверит. А пока мы живы, этот номер тебе не пройдет!

Шамшуали никак не ожидал от Жусупа такого и растерянно заморгал глазами, как-то неестественно заулыбался:

— Перестаньте, Жусеке, а то молодежь примет вашу шутку за правду.

— А мы собрались не для шуток,- разозлился Жусуп.- Если ты тесть председателя, то, думаешь, тебе и правду побоюсь сказать? Разве не ты уговариваешь людей не пить лекарства? Мол, все они из свиной шеи делаются. И до сих пор ты все воюешь с врачами. Наши дети проливают на фронте кровь, а ты отнимаешь у их семей последний кусок. Как ты мог увезти сено, которое выделили вдове? У нее в доме нет ни одного человека, способного трудиться: больные старики да малые ребятишки. А ты еще винишь Ырыскельды! Сталкиваешь лбами людей, которые руководят всем колхозом!- Жусуп сел на место и чтобы успокоиться, сунул под язык горсть насыбая.

После Жусупа люди говорили, перебивая друг друга. Родственники муллы выгораживали Шамшуали, на них кричали с разных сторон. Собрание закончилось далеко за полночь. Шамшуали исключили из колхоза. Выходя из клуба, он зло посмотрел на Ырыскельды и громко произнес: «Не желай зла другому — сам попадешь в беду!»

Никто не придал значения этим словам, но через месяц его угроза сбылась.

Глубокой ночью нас разбудил страшный стук в окно. Колотили по стеклу, по раме так, будто хотели высадить их и ворваться в дом. Но врываться никто не стал, за окном кто-то дико кричал не своим голосом: «Пожа- а-ар! Пожа-а-ар!» Сна как и не было, я кое-как надел валенки, сушившиеся на печке, и раздетый выскочил на улицу, бабушка — за мной следом, накинув на себя какую-то верхнюю одежонку, испуганно причитая, охая. Проснувшаяся Карлыгаш, испуганная этим непонятным ночным переполохом в доме, плакала.

Горело где-то рядом, потому что пламя было видно с порога. Несмотря на поздний час, туда бежали со всех сторон кем-то разбуженные люди с вилами, лопатами, ведрами.

— Чей дом горит?- раздался голос бегущего из темноты.

— Не бедняги ли Шарипы дом?- послышался другой.

— Нет, это — подальше! Это — у дома Асыгат горит,- ответил еще чей-то.

Оказалось — горел дом Ырыскельды. Дом небольшой — две комнаты, но тут же — просторный сарай для скота, прихожая. Рядом с сараем — саманный загон, в котором стоял большой стог сена, много сена, тоже уложенного в стог, придавленного жердями, чтобы не разнесло ветром.

И вот сейчас все эти строения и дом были объяты огнем! Огромные огненные языки то сливались в одно пламя, высоко поднимавшееся в небо, то вдруг, ослабев, расползались в разные стороны в поисках пищи и, найдя ее, обретали силу, снова поднимались высоко в ночное небо, отпугивая, отгоняя подальше собравшихся людей.

— Снег, снег бросайте на сено!- охрипло кричит парторг Камсен.- Дом все равно уже сгорел! Снегу, снегу больше несите! Не дайте перекинуться огню на другие дома!

И действительно, опасения его были не напрасными: огонь, расправляющийся со стогом, вырывал клочья сена и подбрасывал высоко вверх. Ветер подхватывал эти раскаленные, словно проволока, длинные травинки и разбрасывал на соседние дома.

К счастью, они превращались в пепел еще в воздухе, не успев опуститься на крыши.

Вокруг огня собрался почти весь аул и не было человека, который стоял бы здесь просто зевакой. Схватка с огнем закончилась, когда совсем рассвело, и люди окружили Ырыскельды. Его невозможно было узнать: весь в саже, лицо, руки — в ожогах, брови, ресницы и усы опалены и из черных стали рыжими. Одежда во многих местах порвана и прожжена. Трудно в этом человеке было узнать Ырыскельды, и только глаза, которые я никогда не видел грустными или растерянными, словно говорили: Ырыскельды, и не такое видел на фронте и никогда не падал духом!

— Семья не пострадала?- подошел к нему парторг.

— Обошлось,- вытирая лицо, ответил Ырыскельды.

— Поживите у меня, а сейчас ожоги надо обработать,- взял его за руку Камсен.

Вот так и сгорело сразу все хозяйство Ырыскельды, который после возвращения с фронта еще и не успел нажить штатской одежды и ходил в солдатской шинели. Погибли корова, купленная еще до войны, и три овечки. Большой теплый сарай, который Ырыскельды начал строить в тот год, когда привел в дом Калиму, по существу пустовал теперь. И когда в колхозе двадцать овец заболели чесоткой и их нельзя было держать в общей отаре, Ырыскельды сделал в своем сарае перегородку из жердей и временно, пока овцы не поправятся, разместил их здесь. Я не раз видел, как он таскал ведрами воду для этих животных, ухаживал за ними. И вот теперь они тоже погибли.

Возвращаясь с пожара домой, я услышал разговор двух старух:

— Политика нам его известна! И совсем они не больные были, эти двадцать колхозных овец. Так я и поверила, что они с Садыком враждуют! Это они нам пыль в глаза пускают, а сами поделили с ним овец. Вот и пожар устроили!

— А я говорю,- отстаивала свою точку зрения вторая старуха,- это его бог наказал! Как он мог нанести такую обиду уважаемому человеку, который ему в отцы годится? Вот за Шамшуали ему и отомстили!

Но все остальные в ауле жалели Ырыскельды и помогали, чем могли, а главное — сдали в колхоз двадцать ягнят, взамен тех, которых не стало.

Из райцентра специально приезжали люди, несколько дней сидели в конторе и перелистывали папки с документами, вызывали к себе людей, о чем- то с ними говорили, но так и уехали ни с чем. Как возник пожар, так никто тогда в ауле и не узнал.

***

Если мне не изменяет память, то это было в апреле. В тот год, когда заканчивалась война. Кругом все радовались, что скоро наступит конец всем нашим бедам, возвратятся домой отцы, братья и начнется снова жизнь, да еще лучше, чем было в предвоенное время. А у меня, как назло, все сильней и сильней болели глаза, и видел я все хуже и хуже.

И вот однажды бабушка принесла от соседей обнадеживающую весть:

— Эй, Болтайжан!- радостно начала она с порога.- Если бог на этот раз окажется милостив к нам — глаза твои перестанут болеть! В соседний аул приехал издалека настоящий знахарь: нет таких болезней, которые бы он не изгнал! Со всех аулов едут к нему люди, а сам он из Омска пожаловал к нам,- радовалась бабушка.

Я думал, что навсегда избавился от Шамшуали, а тут опять знахарь появился. Но только, по словам бабушки, Шамшуали и мизинца не стоил этого достопочтенного старца.

— Собирайся!- сказала бабушка, и мы пошли в контору к Ырыскельды, которого колхозники вскоре после пожара избрали председателем.

— Дорогой Ырыскельды!- переступив порог, начала бабушка.- Ты ведь знаешь, что у единственного сына Идриса болят глаза. Чем я его только не лечила, а ему все хуже, и вот я решилась…

— Берите, берите!- перебил ее Ырыскельды, решив, что она надумала везти меня к врачам в райцентр.- Какого быка хотите, того и берите. Можете и лошадь взять, только ей овес нужен, мороки много, а на быке вам спокойнее будет.

Бабушка обрадованная таким внимательным и заботливым отношением, выложила все начистоту перед новым председателем:

— Надоело богу обижать нас, вот и послал он в наши края знающего человека! Из самого Омска приехал, подумать только!

— Опять за свое?!- сразу изменился в лице Ырыскельды.- Со своим знахарем еле расправились, а тут еще один объявился! И откуда только берутся эти знахари-лекари? Да как вы не можете до сих пор понять, что это аферисты! Не хотят нигде работать, вот и ищут народ потемней, чтобы прожить за его счет.

— Не говори таких слов, сынок!- замахала на него рукой бабушка.- Твое зло испортит нам дело. Не хочешь помочь — не надо.

— Хочу! Сколько раз я уговаривал вас: везите в район мальчика, если потребуется — в областной центр. Я во всем вам помогу, только отдайте его врачам!

— Э-э-э, нет! Мало тебе, что я по твоему совету отдала в их руки Карлыгайн? Болтая я им не отдам! А свою помощь оставь при себе!- рассерженная бабушка направилась к выходу.

— Если вы хотите ехать к знахарю, я вам никакой помощи оказать не могу. И завтра же сам поеду в этот аул, чтобы духу его не было здесь!- сорвался под конец Ырыскельды.

Весь вечер переживала бабушка, возмущаясь поведением Ырыскельды.- А еще другом моего Идриса считается, в школу вместе бегали. И передо мной все: «мамаша, мамаша!» Нет, уж если он против семьи фронтовика пошел — не будет ему самому добра!»

Утром она подняла меня чуть свет:

— Вставай, родной! Поедем, пока этот проклятый Ырыскельды нас не увидел, а то он, и правда, еще арестует этого почтенного старца. От него всего ожидать можно!

Мы запрягли в сани свою корову, которая должна была на днях отелиться, и тронулись в путь по заледенелой скользкой дороге. Аул еще не проснулся, и только у крайнего дома нас заметила старуха, вышедшая во двор. Она удивленно посмотрела нам вслед.

К. обеду дорога оттаяла, и в тех местах, где уже чернела земля, наша бедная коровенка еле тащила сани, а потом и совсем выбилась из сил. Нам с бабушкой пришлось вылезть из саней и идти пешком по мокрой, раскисшей дороге. Вскоре и мы устали: промокшие, покрытые комьями грязи валенки были словно тяжелые гири. В аул мы кое-как добрались только к вечеру.

В доме наших родственников все мужчины тоже были на фронте. Бабушкина племянница одна управлялась с кучей полураздетых, полуголодных малышей. В комнате, у порога, стояли валенки — одни на всех. Пятилетний Маулен, забравшись в них, еле переваливался через порог, часто падал, но не унывал: весело смеялся над собой вместе со старшими братишками и сестренками. Дети и в войну оставались детьми.

У меня хватило сил только на то, чтобы сесть за большой круглый стол, съесть одну картошку из общей миски, стоявшей посередине. Я и не заметил, как уснул, тут же, на кошме.

Утром мы с бабушкой пошли в дом, где остановился знахарь. Бабушка взяла меня за руку и завела в большую комнату, в которой сидело несколько стариков, поджав под себя ноги. Они все почтительно уставились на приезжего, огромного аксакала, важно развалившегося на двух подушках. Лицо его, заросшее густой черной бородой, было мрачным и неприветливом.

До этого дня я думал, что нет такого человека на всем свете, который бы не заробел перед моей бабушкой. А тут вышло все наоборот: бабушка вдруг сникла, стала какой-то маленькой и, еле произнеся приветствие, опустилась у самых дверей на кошму.

— Это мать Идриса, из соседнего аула,- начал объяснять приезжему хозяин дома, почтительно склонившись в его сторону.- От Идриса давно нет никаких вестей. При этих словах у бабушки навернулись слезы на глазах, но она не промолвила ни слова.- В этом году умерла сноха единственного ее сына,- продолжал хозяин дома.- Не зря говорят: пришла беда — открывай ворота. Вот и привезла она к вам единственного внука, свою последнюю надежду и опору. С глазами у него беда. При этих словах бабушка моя достала маленький сверточек, развернула его и положила к ногам этого мрачного здоровяка пять выцветших рублевок:

— Хвала всевышнему, это он привел вас сюда на счастье моему внуку. Лечите его от чистого сердца.

Громила, похожий на разбойника, недовольно загреб рублевки своей волосатой лапой, спрятал их в карман и позвал меня:

— Иди, садись.

Я снял валенки, оставил их у порога, босиком подошел к нему и сел, скрестив под себя ноги. Толи оттого, что вчера устал за дорогу, то ли оттого, что только проснулся, глаза воспалились еще сильней, и я едва мог их открыть.

Знахарь посмотрел на меня и, не дотронувшись до глаз руками, опять откинулся на подушки:

— Байбише,- уже не глядя на меня, отрешенно произнес знахарь,- болезнь сильно запущена, придется лечить на месте. Я приеду в ваш аул. Там посмотрим. Изгнать болезнь трудно будет: бельмо уже на глазу.

При слове «бельмо» я весь покрылся потом, перепугался так, что не мог подняться на ноги. В этот момент на пороге появился мальчишка, весь в снегу, будто он не шел сюда, а катился колобком по снегу. Не обращая внимания на взрослых, не поздоровавшись ни с кем, он выпалил хозяину.

— Гостя вашего приглашает председатель!- и тут же повернулся к выходу.

— Эй, подожди!- заторопился хозяин дома.- Зачем зовет?

— Кто у него там?- забеспокоился один из стариков.

— Из района кто-то!- опять выпалил мальчишка и скрылся за дверью.

— Стой, говорят тебе!- только и успел выкрикнуть с досадой хозяин дома.

— Чтоб ты не походил на своего отца! Как он себя ведет?- вскипели рассерженные старики.

Знахарь забеспокоился, нам нечего было больше делать, мы попрощались и вышли.

В тот же день ночью мы добрались домой. Всю дорогу я переживал: теперь я не верил, что когда- нибудь вылечу свои глаза. Бабушка жалела меня и всю дорогу ругала бога. Проснувшись утром, я услыхал, как она еще пуще его проклинает: наша корова отелилась в эту ночь, теленок был мертвым.

Знахарь, который собирался в наш аул, так и не приехал. Но мы его и не ждали. Я теперь не верил никаким этим бродячим знахарям-лекарям.

«Бельмо на глазах!»- первое время я с замиранием сердца думал об этих словах, а потом привык. Где-то с месяц глаза болели, потом подживали. Потом снова болели и снова становилось лучше. Только видеть я стал с каждым днем все хуже и хуже.

Однажды на колхозном дворе я подрался с Абеном, который был немного постарше меня, из-за вил. Он хотел отобрать у меня их и повалил меня на землю, но я так крепко зажал их под собой, что Абен не смог вырвать их из-под меня. Разозлившись, он пнул меня в бок и отскочил в сторону, я поднялся и кинул в него вилы, но не попал. Убегая, Абен крикнул:

— Подавись ты своими вилами, слепой!

Потом я услышал еще раз от соседки: «Это слепой сын Идриса!» И в голосе ее не было ни капли жалости. Я не выдержал и рассказал бабушке. Бедная соседка не знала, куда от нее деться и со слезами на глазах просила у меня прощения.

Вскоре многие в ауле стали называть меня слепым. И я к этому привык…

***

Закончилась война. Во многих домах поселилась радость: с фронта вернулись мужчины. Только мой отец так и не пришел…

Жизнь постепенно налаживалась. Людей в ауле заметно прибавилось, больше стало настоящих рабочих рук, а не наших, детских да женских. В ауле рядом со старой четырехлеткой построили новую семилетнюю школу, отремонтировали клуб, обновили контору, колхозные сараи, зернохранилища.

Как-то из райцентра приехала большая группа врачей, Ырыскельды отвел им часть конторского помещения, создал все условия для работы. Врачи обошли дома, потом начался осмотр всего населения. Больные, которые нуждались в стационарном лечении, были занесены в списки. Я первым попал в него. На этот раз бабушка не возражала:

— Если хочешь — поезжай! Кто знает, может лекарства тебе и помогут,- в ее голосе слышалась последняя надежда.

Председатель велел запрягать лошадей и немедленно отправляться в районный центр.

— Если тебя положат в больницу,- напутствовал он,- то коня вернешь с Кайкеном. Он будет тебя сопровождать.

В районной больнице мне сказали, что у них нет специалистов по глазным болезням и надо ехать в областную больницу. Тут же мне выписали направление. Я вышел на улицу, где поджидал меня Кайкен, расстроенный, потому что не знал, как добираться одному в город, где я ни разу не был.

Кайкен, узнав в чем дело, похлопал меня по плечу:

— Ты что же, думаешь, что я тебя одного отправлю?

— А как же лошадь?- посмотрел я на него почти ничего не видящими глазами.

— Ее мы кому-нибудь поручим. Из аула каждый день здесь кто-нибудь бывает, вот и доставят ее домой.

В этот же день мы сели с Кайкеном в большой пассажирский автобус и назавтра были в Кокчетаве. Больницу — высокое белое здание — мы нашли без труда. Постояли немного, поглазели и вошли в просторный зал, в котором оказалось много народу. Показали свои бумаги рыжеволосой девушке в белом халате, к которой обращались все посетители, записались в список и стали ждать свой очереди.

Пока сидели, наслышались всякого, такого, что я теперь и не припомню. А вот один разговор запал мне в душу.