Дом в степи — Сакен Жунусов

— Сергея Ивановича не знаете?- спрашивала молодая женщина свою пожилую соседку.- Вы, значит, приезжая и в первый раз сюда попали. Трапезников фамилия его. Он самый главный специалист по глазным болезням. Его весь город у нас знает. К нему даже из Омска едут! Чудеса делает! Вы сами убедитесь,- тараторила она.- Он сам всех первичных больных осматривает.

Первый раз за все время у меня появилась вдруг надежда: может, и я буду опять хорошо видеть?

Подошла очередь, я вошел в кабинет и увидел Сергея Ивановича, от которого я теперь уже ждал чуда. Это был крупный, с сильными, быстрыми руками и маленькой торчащей бородкой на полном лице человек. Он не побрезговал притронуться к моим глазам и, осторожно приподняв веко, нахмурил брови:

— Ай-яй-яй! Где же ты был до сих пор? Надо было давно показаться врачам. Ты из какого района?

Последний вопрос меня испугал: если я назову наш аул, то вся вина упадет на Ырыскельды. Сергей Иванович еще подумает, что он плохой председатель и сообщит в район. Откуда ему знать, что во всем виновата моя бабушка? И я увел разговор в другую сторону, сказав, что я из семьи погибшего воина и что у меня не было возможности приехать в область.

— Ладно, сегодня же ляжешь в больницу,- поднялся Сергей Иванович из-за стола и направился к умывальнику у двери, а в следующую среду будем делать операцию!

Операцию! Меня охватил такой ужас, которого я еще не испытывал даже тогда, когда бегал вокруг отары и не своим голосом отпугивал волков. Тогда у меня была хоть какая-то надежда на то, что волки не нападут. А сейчас это слово «операция» прозвучало как приговор, который никто не отменит, кроме самого Сергея Ивановича. И я с последней надеждой посмотрел на него:

— Может, просто полечить?

Врач понял мое состояние и сказал очень спокойно, но твердо:

— Операцию надо делать как можно быстрей.

В первый миг я хотел зачем-то схватить со стола мои бумаги, которые мне выписали районные врачи, и потянул было к ним руку за спиной Сергея Ивановича, который стоял у умывальника. Но рука задрожала отчего-то, и я чуть было не закричал: «Не посылайте меня на операцию!» Но сдержался и кинулся в дверь.

— Мальчик! Маль…- понеслось мне вслед, но я уже был на улице, у скамейки, на которой ожидал Кайкен. Я плюхнулся с ним рядом и безнадежно опустил голову.

— Ты что молчишь?- ткнул меня в бок Кайкен. Не принимают в больницу? Да ты бы сказал им, что из аула приехал, что у тебя отца на фронте убили! А ну, пойдем!- и он схватил меня за руку,- Я сам им все объясню!

Я сопротивлялся, но Кайкен был сильнее меня и потащил волоком.

— Да подожди!- отбивался я от него.- Я же не сказал, что не берут! Берут!

— А чего ты тогда раскис?- выпустил меня из своих цепких рук Кайкен и удивленно посмотрел на меня.

— Операцию хотят делать.

— Операцию?- Кайкен подумал, потом решительно взял меня за рукав,- раз без этого нельзя, значит, надо делать!- и снова поволок в больницу.

В это время другую мою руку схватила медсестра:

— Ты что, девчонка, что ли? Чего испугался! А ну, идем, идем!

Вырваться из рук у меня не было сил. Так я попал в больницу. Первый раз в жизни.

Вначале я попал в руки прилизанного парикмахера, который наголо снял машинкой мои волосы. Голове сразу стало прохладно и как-то неуютно. Потом медсестры повели меня в ванную и начали раздевать, я пытался вырваться, но они, не обращая на мои выходки внимания, намылили меня и принялись купать. Когда стали одевать, одежды моей уже не было, и я решил, что навсегда распрощался с ней. На меня надели большую, словно отцовскую, рубашку, и такие же штаны, которые назывались кальсоны, халат из фланелевой ткани, на ноги — сандалии со стоптанными задниками. Засучив длинные рукава халата, я отправился вслед за сестрой. Мы шли по просторному, уже опустевшему залу. Я остановился у большого зеркала в деревянной раме на низенькой тумбочке, чтобы посмотреть на себя в новом одеянии. Вначале я даже вздрогнул от неожиданности, а потом мне стало весело. Глядя на это лысое чучело, я стал корчить рожицы и крутить головой, которая теперь напоминала мне колотушку, а длинная худая шея, торчащая из широкого воротника халата, была похожа на деревянную мешалку, которой бабушка сбивала тесто. Если не чучело, то лягушка — решил я, разглядывая свое отражение.

— Эй, мальчик!- услышал я за своей спиной голос медсестры, совсем забыв, что должен идти за ней.- Насмотрелся?- улыбалась она, не думая меня ругать.- Пойдем скорей в палату, я кровать твою покажу.

В палате стояло десять коек. На них лежали такие же мальчишки, как и я. Те, что были у дверей, повернули головы в нашу сторону: «Новенького привели!» Остальные даже не заметили нашего появления. Мне это показалось странным.

— Ляжешь здесь,- сестра подвела меня к кровати у самого окна.

Я робко присел на белоснежную простынь, перевел дух и украдкой принялся разглядывать моих соседей. Мальчишки, не обращая на меня никакого внимания, занимались своими делами. Один перебирал по губам пальцами и издавал звуки, очень похожие на конский топот, другой сосредоточенно склонился над стулом и раскладывал какие-то фигурки из спичек. Третий, что лежал на кровати в центре комнаты, смотрел, не отрываясь, в полоток и, казалось, не замечал происходящего вокруг. Глаза его были какие-то странные, неподвижные. «Может, это он спит вот так, с открытыми глазами?- подумал я и тут же вздрогнул от неожиданности: этот паренек, которого я уже успел рассмотреть, и который был старше меня и этих мальчишек, резко и громко закашлял и сел на кровати. Прокашлявшись, он уставился на меня и долго смотрел, не мигая. Я уже было приподнялся с постели и хотел поздороваться с ним, но вдруг понял, что его глаза ничего не видят перед собой… «Да он же слепой!»- догадался я. Мне стало жутко. Я потихоньку поднялся с кровати и на цыпочках вышел в коридор.

Я в первый раз оказался вдали от дома, от знакомых, друзей. Мне не с кем было поделиться своими впечатлениями, не у кого было найти сочувствия и поддержки. И я стал разглядывать блестящие, очень четкие фотографии, каких я еще никогда не видел. На всех фотографиях были изображены глаза. Я догадался, что здесь, на этих плакатах и стендах рассказывается о разных глазных болезнях. Мне захотелось увидеть глаза с таким же недугом, как у меня.

Я нашел, стал читать и расстроился, потому что под одним из снимков было черным по белому написано, что если запустить эту болезнь, то человек обязательно ослепнет. Так было до революции в наших краях, когда простой народ жил в нищете, а теперь врачи победили эту страшную болезнь. Я постоял, подумал и вдруг сделал для себя неожиданный вывод, который меня приободрил: я просто счастливый человек, потому что не ослеп благодаря своему невежеству! И уже хотел было порадоваться, но вспомнил про операцию и опять скис.

В это время раздался голос уже знакомой мне медсестры. Она поочередно открывала двери в каждую палату и громко, весело выкрикивала:

— А ну, поднимайтесь, на ужин пора! На ужин, мальчики! На ужин! Побыстрей, побыстрей, мои хорошие, мои послушные!

От этих ее слов, от того, каким она говорила тоном, повеяло чем-то домашним. Я вспомнил мою бедную Карлыгайн, бабушку и слезы сами покатились по щекам. Пища в столовой была вкусной, у себя дома, после возвращения с улицы, я расправился бы с ней вмиг. Но здесь, я едва притронулся к еде и отодвинул тарелки и с первым, и со вторым. А тут еще эта раскосая женщина, которая стала расспрашивать у меня про болезнь, а потом рассказывать про операцию, которую ей предстоит перенести. Я не выдержал и ушел из столовой раньше всех.

***

Всю эту ночь я не сомкнул глаз: я боялся утра, потому что утром будет среда — день операций! «Хотя, бы ее перенесли на следующую среду»,- лежа в постели, мечтал я. Но пришло утро, и после завтрака сестры забегали, засуетились и стали по одному направлять больных в операционную.

— Аканов, пошли!- торопливо позвала сестра слепого парня и взяла его под руку.

По всему было видно, что парень сильно переживал. Он медленно надел наощупь больничные сандалии и, тяжело вздыхая, поплелся за сестрой. Я заметил, как мелко-мелко дрожали у него колени.

«Зачем я только сюда приехал?- начал сокрушаться я и тут же попытался успокоиться:- А может быть, меня не поведут на операцию? Может быть, так вылечат?..» Эти мысли не давали мне покоя. Мне стало горько и одиноко, как еще никогда не было. Я лег на кровать и весь сжался в комочек, словно застывший на морозе воробей. «Вот люди мечтают, чтоб у них то-то и то-то в доме было,- рассуждал я сам с собой.- А мне ничего не надо, вот если б только обошлось без операции»! Это была моя единственная мечта.

Время в больнице до этой среды тянулось так медленно, что, бывало, намаешься от завтрака до ужина, не зная куда себя деть. А сегодня оно бежало, как хороший иноходец, приближая страшные для меня минуты. Казалось, вот только что сестра увела на операцию Аканова, а уже ведет его обратно. Несмотря на свою слепоту, он обычно свободно гулял по палате, по залу и коридорам, выходил на улицу. Сейчас он с помощью сестры еле передвигал ноги и трясся всем телом. Лицо его с красными набухшими веками невозможно было узнать.

Сестра уложила его в постель и остановилась у моей кровати:

— Пошли, Идрисов,- сказала она, будто приглашала меня на обычную процедуру, но я вздрогнул так, будто все мое тело пронзили неожиданно иглой.

Сестра смотрела на меня так строго, что я понял: мне не открутиться на этот раз. Я, все еще на что-то надеясь, поплелся за ней. Но в комнате, перед операционной, где она стала меня переодевать, понял — это все! Операции не миновать. И начал вдруг улыбаться,

подбадривая сам себя: «Что я боюсь? Эту операцию делают и взрослым и детям! Я что, хуже других? А если бы я был на фронте и попал к фашистам в лапы?» И я с геройским видом вошел в операционную.

— Вот это жигит!- заулыбались врачи.- Я, действительно, почувствовал себя смелым, забыв на миг все страхи. Я не вспомнил о них даже тогда, когда уже лежал на столе, когда надо мной зажгли огромную яркую лампу в блестящем колпаке. Но когда на втором столе, где делали операцию женщине, раздался дикий крик, даже вопль, непохожий на человеческий, и врачи, уже склонившиеся было надо мной, бросились усмирять разбушевавшуюся больную, у меня онемели и руки, и ноги, в груди стало пусто, будто там ничего нет и только гуляет холодный ветерок.

Не помню, как я сполз со стола, как очутился за дверью операционной. И только очутившись на улице, остановился, не зная, что теперь делать. Если бы на мне не было этой больничной одежды, я сейчас же поехал бы домой, не задумываясь о том, что будет со мной потом. Или выскочила бы сейчас сестра и стала меня ругать, стыдить, а я воспользовался бы этим и, отказавшись от операции, уехал тут же обратно. Но этого не случилось. За мной никто не шел, словно все обо мне просто забыли. Я еще постоял на крыльце и поплелся в свою палату.

Не успел я еще закрыть за собой дверь, как все мальчишки повскакивали с кроватей и с шумом окружили меня:

— Тебе что, операцию не делали?

— Сбежал, что ли?

— Да ты не хитри!

— Рассказывай. Что случилось?

Никому не сказав ни слова, я ничком повалился на кровать и зажал руками уши. Ко мне больше никто не приставал с расспросами. Ребята просто перестали меня замечать. И только когда все пошли на обед, кто-то позвал из дверей: «Пойдем есть!» Но я и на это ничего не ответил.

«Может быть, так все и кончится?»- размышлял я, оставшись один. Но тут на пороге показался сам Сергей Иванович! Мне стыдно было смотреть ему в лицо, и я низко склонил голову. Решил терпеть, как бы ни ругал он меня.

— Малыш ты мой,- Сергей Иванович погладил своей мягкой большой рукой мою голову и ласково посмотрел в глаза.- Ну, что ж ты так перепугался?- У меня сразу отлегло на душе. Говорил он мягко, спокойно. Но что я мог ответить на его вопрос? Мне было стыдно, я был виноват и снова опустил голову. А он, не обращая внимания на то, что я не отвечаю на его вопросы, продолжал так же ласково спрашивать:

— Твоя фамилия Идрисов, если я не ошибаюсь. Правильно? На этот раз я молча кивнул головой.

— Где работает твой отец?

На этот вопрос я не мог не ответить:

— На фронте без вести пропал.

— А мама?

— Мама умерла,- сглотнув подступивший к горлу комок, ответил я.

Сергей Иванович смутился оттого, что напомнил о моей беде, кашлянул в кулак и отошел к окну. Постоял там немного молча, подошел ко мне и снова стал гладить по голове, словно родного сына:

— Такую операцию мы даже малышам делаем, а ты уже совсем большой, тебе ли бояться!

Я постеснялся сказать, что боюсь, и опять промолчал. Сергей Иванович и тут не обиделся:

— Поверь мне: твою болезнь нельзя так оставлять. Бельмо закроет и второй глаз. Эта болезнь сама тебя не оставит, понимаешь? Ты должен подумать и обязательно решиться.

Я опять промолчал.

— Давай договоримся,- Сергей Иванович приподнял мою голову и ласково посмотрел мне в глаза,- В следующую среду я буду сам тебя оперировать, Согласен?

— Сами?- не поверил я, потому что уже знал, что Сергей Иванович делал только сложные операции и на такую, как моя, у него не хватает времени,

— Сам,- заулыбался он,- Договорились?- и снова погладил по голове,- А теперь иди поешь, а то там весь компот без тебя выпьют!- и направился к себе в кабинет,

— Вот здорово!- обрадовался я, кувыркнувшись через голову на кровати, и побежал в столовую, шлепая сандалиями,

***

И я прошел через это испытание, которого так боялся! Теперь я радовался, словно жеребенок, вырвавшийся после долгой зимы на зеленую, залитую солнцем лужайку, Уже через несколько дней мне казалось, что я никогда не боялся операции, И видел я теперь, как прежде! Я перезнакомился со всеми больными, побывал во всех уголках и закоулках этого большого здания, На улицу мне пока не разрешали выходить, и я пристрастился играть в шашки и шахматы, Больница стала для меня такой близкой, как и мой аул, А наши сестры тетя Маня, Соня, Сара, Людмила Васильевна были теперь совсем как родные,

Слепого парня из нашей палаты звали Жуман, Теперь его трудно было узнать: он стал разговорчивым, оживился, потому что хоть и смутно, но видел после первой операции свет, различал перед собой предметы и ходил совсем как зрячий, И у Калимы, той самой раскосой женщины, что напугала меня своими криками в операционной, дела шли на поправку,

В один из августовских дней, когда после обеда наступил тихий час, и в больнице стояла тишина, мы с моим соседом Жантасом украдкой играли в шашки. Вдруг за окнами, которые выходили на улицу, послышалось урчание остановившейся у ворот больницы полуторки. Мы высунулись с Жантасом в окно и глянули на приезжих, которые стряхивали с одежды пыль.

— Издалека приехали, сразу видно,- сказал Жантас.

— Значит, из аула,- добавил я. И тут все наши «спящие» повскакивали на ноги и высунулись в окна.

— Посмотри-ка!- крикнул кто-то из ребят,- они в больницу идут!

И тут я вдруг узнал свою бабушку!

— Моя бабушка приехала!- закричал я, забыв про тихий час, и, кое-как натянув халат, кинулся к выходу.

Всем в палате захотелось посмотреть на мою бабушку, и они потянулись за мной следом. Нарушая больничную тишину, мы с шумом пронеслись через весь зал, в конце которого один мой стоптанный башмак слетел с ноги далеко в сторону. Пока я сбегал за ним и снова водворил на ногу, шумная орава мальчишек вывалила на крыльцо и с любопытством разглядывала приезжих.

Увидев меня, бабушка с громкими причитаниями заплакала:

— Родной ты мой жеребеночек! Единственный ты мой!- Потом крепко обхватила меня руками и стала целовать в лоб, в щеки, в шею. Немного успокоившись, она потребовала:- А ну-ка покажи глаза!- И увидев их прежними: радостными, улыбающимися, снова заголосила:- Ненаглядный ты мой! Это Трапез апрацию сделал тебе, я знаю!

— Операцию, бабушка!- подсказал ей кто-то из мальчишек, но она, не обращая ни на кого внимания, продолжала плакать и обнимать меня.

Услышав шум в неурочный час, Сергей Иванович вышел на крыльцо, чтобы выяснить в чем дело. Из-за его широкой спины выглядывали медсестры. Ребята притихли, как провинившиеся школьники, и отступили в сторону. А я сказал бабушке:

— Вот Сергей Иванович! Тот самый, Трапезников. Бабушка, услышав это имя, пошла ему навстречу.

— Ой, здравствуй, сынок!- сказала она врачу, который был почти одного с ней возраста, обняла за шею и поцеловала в лоб.

Сергей Иванович покраснел, засмущался и не знал, что сказать, потому что не понял бабушку, говорившую от волнения на родном языке. И только после того, как Ырыскельды, которого я не сразу заметил, объяснил ему, что это за женщина, Сергей Иванович громко засмеялся.

А бабушка, не останавливаясь, все благодарит его и благодарит:

— Желаю счастья тебе, Трапез-сынок! Пусть никогда не уходит счастье из твоего дома! Пусть дети твои растут счастливыми! Это я сама во всем виновата! Из- за меня Болтай чуть не ослеп!- Она посмотрела на Ырыскельды, давая понять, что виновата перед ним. Тот улыбнулся краешком губ, а бабушка продолжала:- Это мою темную голову задурил проклятый мулла и лишил моего бедного жеребеночка света белого! Спасибо тебе Трапез-сынок, что спас моего Болтая.- И она переведя дух, спросила:- А как теперь, совсем выздоровел!