Дом в степи — Сакен Жунусов

Не поднимая глаз, я тихо спросил Аплаша:

— Правда, сильно опухло, да?

— Не лицо, а арбуз!- нисколько не стараясь почему- то успокоить, хоть только что и заступился за меня, безжалостно глянул на мою физиономию Аплаш.

— Я же тебя честно прошу сказать,- возмутился я,- может, не совсем уж так плохо, а?

Но Аплаш и бровью не повел, будто не слышал моих умоляющих слов, только посмотрел на меня сверху вниз (он был самым старшим среди нас), словно я уже совсем пропащий и ни к чему теперь больше не пригодный. И зашагал к юрте, возле которой поднималась тонкая струйка дыма. День подходил к концу, и наши старики, которые руководили мальчишками на сенокосе, уже взялись готовить ужин.

Я топтался на месте, не зная, что делать. Еще раз легонько, чтобы не закричать от боли, ощупал лицо. «Да, наверно, прав Аплаш: настоящий арбуз! Только мягкий и красный не внутри, а снаружи. Как бы взглянуть на себя? Но где же тут зеркало? Сенокос ведь»,- рассуждал я сам с собой. И вдруг вспомнил, что здесь есть дед Аускен. «Он же с нами!»- обрадовался я и направился к юрте.

— Ничего с тобой не случится,- даже не думая доставать свое зеркальце, отмахнулся старик,- подумаешь, овод укусил! Не ты первый, не ты последний.

Я пошел обратно, к речушке. Но в наступающих сумерках разглядеть лицо не удалось: в воде маячил какой-то расплывшийся силуэт. Ни глаз, ни носа, ничего не видать.

Начал опять клянчить у Аускена, уверять его, что буду очень осторожен и не разобью зеркала. Он не давал его никому, потому что боялся — разобьют, а где его теперь купишь? Война, она все прибрала да попрятала, так говорят нам старики, а из тайников этих никогда и ничто не возвращается.

И не расстается со своим зеркалом Аускен уже года три. Он никогда не был женат, всю жизнь не думал о своей внешности. А тут с ним вдруг приключилось такое! Стал опрятно одеваться, подстригать ножницами усы, маленькую, торчащую бородку, выбривать щеки вокруг нее. Вот тогда-то и появилось у него зеркальце, с которым он нигде не расстается: ни дома, ни в гостях, ни на работе.

Каждый вечер, когда в домах аула люди собираются у своих очагов, Аускен отправляется по гостям. Сидит долго, неторопливо ведя разговоры. Больше всего он любит побеседовать с женщинами.

Наконец Аускену надоело мое нытье, и он извлек из своего глубоченного, как степной колодец, кармана бесценное зеркальце.

— На! Только не сломай,- еще раз предупредил он меня.

Напрасно я возился столько с этим маленьким осколком: в нем отражалось только что-то одно — или узкий, совсем заплывший глаз, или часть носа, даже не вся шишка! Всего лица мне так и не удалось разглядеть, как я ни вертел и ни двигал этот блестящий предмет. Так я и не понял: прав Аплаш насчет арбуза или нет.

Когда все собрались за ужином и пили чай, аксакал Жусуп пожалел меня:

— Ты с глазом не шути, дорогой! Совсем он у тебя плох. Сегодня же отправляйся домой, да смотри не застуди — ночью ветер холодный!

Шалтек, наш бригадир, весь потный от чая, услышав такую речь, недовольно поставил пиалу на дастархан и смахнул капли с лица:

— Ой, Жусеке, вечно вы из мухи слона делаете. Через день-два все пройдет!

После этих слов бригадира ребята будто сорвались:

— А кого завтра на грабли посадим?- не по возрасту смело заговорил Рахим, недовольно посматривая на старого Жусупа.

— Когда у меня палец распух, я же не бросал работу!- подхватил недовольно Ескен, самый маленький из нас.

— Ты что, захотел стать инвалидом?- раздалось над самым моим ухом из-за спины.

Потом кто-то больно ущипнул меня за бок, и я, устыдившись насмешек товарищей, стал отказываться от возвращения домой в такое горячее время. Но случилось все так, как сказал дедушка Жусуп.

— Ты что же Шалтек,- посмотрел он строго и осуждающе на бригадира,- люди стареют, а ты с каждым днем все больше и больше в детство впадаешь? Кому же неизвестно, что людей у нас не хватает? Дети за взрослых работают! Но почему он должен из-за этого глаз своих лишаться?! Ну, если ты знаешь больше врача — лечи! Не можешь? А кто отвечать будет, если мальцу хуже станет, а?- и Жусуп обвел всех внимательным взглядом.

Никто больше не посмел ему перечить.

На следующее утро меня отправили домой. На лицах моих товарищей, да и взрослых, я не увидел ни тени укора.

Если сказать всю правду, то возвращался я домой со страхом, отругает меня бабушка за мою опухоль! Больше всего я, конечно, боялся бабушки. И на это были свои веские причины.

Думал я еще и о другом. Об Ырыскельды, который нежданно вернулся с фронта. Ничего не писал домой из госпиталя и вот, как снег на голову свалился… Вот и я еду домой, будто раненый. Только бабушка моя не обрадуется такому возвращению и не устроит той, какой вчера был в доме Ырыскельды.

Люди нашего аула очень любят веселье. Празднуют по любому поводу: купил ли кто обновку, появился ли в доме с криком и плачем новорожденный, или семилетний малыш впервые переступил порог школы. Да мало ли что случается в каждом аульном доме такого, что, по мнению взрослых, должно быть обязательно отмечено не только членами семьи и родственниками, но и всеми, кто живет по соседству. Ведь о случившемся радостном событии должны знать все жители аула. Вот и приглашают к праздничному застолью, если не весь аул, то по крайней мере, всех родичей и соседей. А уж они-то разнесут эту весть не только по аулу.

Вот почему в маленьких саманных домиках набирается столько гостей, что другой раз и порог переступить трудно. Почетные гости занимают самую большую комнату, молодежь — помещение поменьше, а детвора набивается в прихожей, так что и повернуться негде. Угостившись, молодежь направляется в клуб, а их места занимают вновь прибывшие гости.

Но в первые годы войны люди, на которых обрушилось сразу столько бед, забыли, что такое развлечение. Каждый новый день, вместо радости, порог переступала беда. Из всех домов уже давно проводили на фронт мужей, отцов, братьев и сыновей. Но подрастали новые парни и тоже уходили туда, откуда еще никто не вернулся, откуда только приходили треугольные солдатские письма, да эти страшные, наводящие ужас на весь аул, похоронки.

Но потом, когда люди, уставшие от всех военных бед, свалившихся непосильным грузом на их плечи,

пережили растерянность, собрались наконец с мыслями и занялись своими привычными делами, ситуация изменилась. Жизнь аула, хоть и трудная, хоть и бедная, вновь входила в прежнее русло.

И снова люди собирались за столом, чтобы побыть вместе, рассказать друг другу о своих радостях, о больших и малых событиях, которые происходят в их доме, в ауле и там — на фронте. И во всех этих разговорах, подчас и не совсем радостных, людей поддерживала одна мысль: трудно всем — и на фронте, и в тылу, но наши жигиты бьют врага все яростнее и сильней, а мы выжили и управляемся с тяжелой работой, которую раньше делали те, кто сейчас воюет, и мы будем жить и дождемся Победы! Дождемся своих мужей, отцов и сыновей!

Но конечно, никакому тою не сравниться с тем радостным праздником, который устраивается в ауле, когда кто-то заезжал домой из госпиталя на побывку или возвращался совсем после тяжелого ранения. Счастливее такой семьи не было во всем ауле. Радовались даже и тогда, когда вернувшийся был без руки или ноги. А если кто и плакал из родных, то тут же вступались аксакалы:

— Э-э, спасибо надо аллаху сказать, что еще живой вернулся! Руку-то он не взаймы отдал, а ради людей, ради народа своего. Понимать надо!

На этот раз такое счастье постучалось в дом Калимы. Жилось ей все эти годы хуже других, потому что она осталась одна с двумя маленькими детьми, когда ее Ырыскельды ушел на фронт. Но и она не хотела, как говорится, ударить в грязь лицом в этот счастливый день. Она обежала весь аул, радостно приглашая всех на той:

— Мой Ырыскельды вернулся! Да разве я для него чего пожалею! Приходите на той!- взволнованно звала Калима людей.

И она, ни чуточку не жалея, поменяла свою единственную телку на бычка. Теперь угощения на всех хватит!

Стоял июль — самая сенокосная пора. Все, кто мог, были на лугах. Но и до них дошла молва, что к Калиме вернулся муж с фронта и она готовит настоящий пир. Никто в этот день не остался ночевать в поле — все направились в аул. И мы, мальчишки, работающие на покосе, вместе со всеми пораньше управились с делами и с радостью предвкушали предстоящий неожиданный праздник.

Когда я торопливо переступил порог своего дома, бабушка, оказывается, уже знала о моем намерении идти в гости. Она поставила передо мной на стол всю еду, которую ей удалось наскрести в доме: полную деревянную ложку сметаны, простоквашу и хлеб, испеченный из смеси муки и картофеля. Этот хлеб всегда был немного сыроват, потому что муки в нем было меньше, чем картофеля.

— Поешь, поешь!- строго охладила она мое желание тут же побежать в гости.- Ты думаешь, тебе кто-то на тое поднесет баранью голову? Как же! Там столько будет народу, что о тебе никто и не вспомнит. Где уж тебе, ягненку, с другими тягаться! Вон какие сорванцы! А ты как был ягненком, так, видно, им и останешься.

Я послушно опустился за стол и вмиг «подмел» всю еду, приготовленную моей заботливой бабушкой.

Выйдя на улицу, я остановился зачарованный: солнце плавно исчезало за горизонтом, на небе спокойно висела полная луна. Как только скрылось солнце, она заблестела таким ярким светом, что все вокруг было видно как днем. Хороши у нас летние ночи! Даже легкий ветерок, весь день резвящийся среди травы и кустов вдруг утих, будто где-то прилег отдохнуть.

У каждого дома горят очаги, от них медленно расплывается дым, поднимаясь вверх тонкими струйками. Коровы, измученные днем укусами слепней и комаров, разлеглись у самых очагов и дремлют. И только не лежится телятам, они, будто не наиграв-

шись за день, то и дело бодают друг друга, разгребая копытами старые кучки золы вокруг очагов.

Хоть я и сам бываю грубоват, но скажу без утайки, что наши мальчишки очень похожи на этих задиристых, неуемных бычков. После тяжелого рабочего дня, когда гудят от усталости руки и ноги, когда кажется — нет уже больше сил, стоит только добраться до дома и что-нибудь поесть, как непонятная сила влечет тебя на улицу, откуда уже доносятся голоса твоих друзей.

Вот и сейчас я, едва расправившись с едой, уже спешу к дому, где собрались гости. Дом Калимы, тихий, безлюдный все эти годы, сегодня гудит, будто улей. Люди то и дело заходят и выходят в освещенный проем двери, у многих засучены рукава — это они помогают хозяйке в праздничных хлопотах. То и дело раздающиеся голоса далеко разносятся в ночной тиши:

— Эй, Кайныш!- слышится совсем рядом,- ты за ситом идешь? Захвати по пути блюдо для мяса. Да побыстрей только!

— Ойбай! Самовар-то прогорел! Эй ты, пострел,- раздается другой голос,- принеси-ка скорее щепок!

У дома, за оградой, скопилась целая свора собак, собравшихся сюда со всего аула: учуяли запах крови забитого еще утром бычка.

И уже у самых дверей, раскрытых настежь, слышится чей-то недовольный голос:

— Да уберите вы ноги с прохода! Не зайти, не выйти, а тут самовар скоро нести!

Я спешил увидеть Ырыскельды не потому, что хотелось посмотреть на человека, который вернулся с фронта. Такое желание у нас было в самом начале, когда стали возвращаться первые фронтовики. Нам хотелось посмотреть, как они изменились, и теперь мы уже знали, что военная форма делает человека стройным, подтянутым. Эти люди совсем не походили на прежних жигитов, которые не следили за своим

внешним видом и ходили как попало, вразвалочку. Теперь это были настоящие солдаты, которым не страшен никакой враг.

И еще очень интересно вот что: все, вернувшиеся с фронта, хорошо говорят по-русски. Некоторые даже забыли кое-какие казахские слова. А с сыном Бер- кимбая Дуйсенбаем даже приключилась совсем смешная история, над которой долго смеялись в ауле. Первые дни он не мог даже разговаривать на родном языке, а когда однажды в гостях перед ним, как перед почетным гостем, рассыпали на столе баурсаки, он удивленно спросил по-русски: «Что это за шарики?» И отказался их есть. Председатель колхоза посчитал его большим знатоком русского языка и отправил в Омск за запасными частями к комбайнам и другими деталями, а он, забыв их казахские названия, вернулся ни с чем: не мог вспомнить, что ему наказывал председатель.

После этого он еще с месяц походил по аулу, словно глухонемой, а потом вдруг заговорил по-казахски, как прежде.

Вот такая комичная история приключилась с сыном Беркимбая. Помню, долго потешались над ним и взрослые, и детвора. Все остальные фронтовики сразу принимались за свою работу, как говорится, засучив рукава, потому над ними никто и не потешался. Ырыскельды не походил ни на одного из жигитов нашего аула. Еще перед войной его любили все наши мальчишки. Любили за веселый характер, за то, что он был мастер рассказывать всякие удивительные истории. Самые простые, будничные дела, на которые никто не обращал внимания, он умел так интересно преподнести, приукрасить, что мы готовы были слушать его и день и ночь. Взрослые подсмеивались над нами, мол, им головы морочат, а они верят во всю эту брехню. Но мы не обращали внимания на взрослых, нам нравились выдумки Ырыскельды.

И вот я спешил увидеть нашего общего любимца. Переступив порог дома, я очутился в маленькой комнате, где как раз собрались мальчишки. Все устроились на полу, подобрав под себя ноги. Ырыскельды высоко возвышался над собравшимися, хотя и сидел на маленькой детской табуретке. Детвора, прижавшись друг к другу, сидит, раскрыв рты, с восхищением слушает фронтовые истории Ырыскельды. В комнате жарко, но рассказчик сидит в гимнастерке, застегнутой на все пуговицы и время от времени, засунув сверху два больших пальца за ремень, расправляет под ним гимнастерку. Так, наверное, делают только такие бравые солдаты, как наш Ырыскельды.

Я, осторожно ступая между сидящими, подошел к нему, молча протянул руку, тихо поздоровался и присел у самых его ног, рядом с Аплашем. Не успел я еще устроиться, как Аплаш ткнул меня в бок и зашептал в самое ухо: «Скажи агаю: с приездом!»

Но я так сильно смущался, что не мог произнести больше ни одного слова. Тут как раз появился в дверях рыжий Рахат, самый маленький из всех нас, которого и на покос-то не всегда брали, и громко, как взрослый, произнес:

— С благополучным возвращением, агай!- и быстро пробираясь среди сидящих, вмиг очутился рядом с Ырыскельды и протянул ему обе руки.- С работы только вечером вернулся, вот и не смог поздравить вас днем. С благополучным возвращением, пусть в вашем доме всегда будет радость,- затараторил он совсем как маленький старичок, к всеобщему нашему удивлению.

— Спасибо, спасибо,- заулыбался Ырыскельды, с интересом рассматривая этого незнакомого ему человека, которого он конечно, не мог знать, потому что, когда Ырыскельды уходил на войну, Рахат еще под стол пешком ходил, но ему понравилась такая взрослая самостоятельность мальчишки, и он погладил его по

голове, похвалил:- Да ты совсем взрослым стал! Молодчина!- и тут же продолжил свой рассказ, окинув взглядом присутствующих.

— Ну, вот, значит, ночь темная-претемная. На небе ни луны, ни звездочки. В двух шагах ничего не видать. Винтовки держим наизготове, патрон — в патроннике. Это чтобы затвором не шуметь. У каждого на поясе по несколько гранат. У меня за поясом — яркан.

Ырыскельды сделал паузу после этих слов, ожидая вопроса, потом пояснил сам: «Без веревки в разведке нельзя: «языка», то есть пленного фрица, надо доставить в штаб живым. А без веревки он и сбежать может.

Крадемся, как кошки, чтоб ни шороха, ни звука. И вдруг, как вспыхнет! Сразу наступил день…

— О, господи!- испуганно вздохнула старуха за спиной Ырыскельды, которую я и не заметил сразу.

— Ракета ночью, как маленькое солнце! На земле иголку разглядеть можно. И висит эта ракета на маленьком парашюте. Висит и не падает. Долго-долго.

Успел я крикнуть только «ложись!», как тут же застрочил пулемет. Один, потом второй! Так и влипли мы в землю. Тут не только головы не поднять, пошевелиться нельзя! А фрицы так и поливают нас свинцом, так и поливают. Будто дождь идет, то холодный, то горячий: то морозит, то жаром тебя обдает. И конца ему нет. Всю траву под нами пулями скосило, а фрицы все строчат да строчат! Гады…

Наконец ракета потухла. Так же неожиданно, как и вспыхнула. И после яркого света наступила такая темнота, будто сидишь в бездонной яме, а на дворе еще ночь! Ничегошеньки не видать! А бежать вперед надо. Я командую: «Вперед!», и мы бросаемся, не видя перед собой ничего. И бежим, пока не загорится ракета. А только вспыхнет, мы опять — в землю носом! А пули опять — вжик, вжик, да так посвистывают противно, со всех сторон окружили, будто слепни бешеные. И у меня каску с головы сбило!

И вот когда потухла, теперь уже и не помню, какая по счету ракета, мы по команде, снова кинулись вперед, к немецким окопам. И не успел я сделать и двух шагов, как чувствую, что лечу куда-то вниз… С минуту, наверное, летел по воздуху, потом стал цепляться за кочки, кусты и… больше ничего не помню… Очнулся — руки и ноги все тело будто не мои. Не пойму: то ли их нет совсем, то ли я уже неживой, а это — душа моя чуть теплится. И чудится мне, что вокруг меня целый табун стригунков пасется. «Вот тебе на!- думаю.- Что же это со мной? На тот свет угодил, что ли?» И тут ракета опять вспыхнула. Смотрю — вокруг меня, и правда, лошади ходят, траву щиплют. Настоящие, живые! Пасутся на дне огромного глубокого оврага, заросшего по крутым склонам колючим кустарником. И совсем рядом со мной, на траве развалился фриц в каске. Смотрит на меня сквозь очки, а глаза у него блестят, как у барса, и посмеиваются: «Ага-а, мол, попался мне прямо в лапы!»