Дом в степи — Сакен Жунусов

— Ойбай! Ойпырмай!- раздаются испуганные возгласы ребят и той старухи, что сидит за спиной у Ырыскельды.

— Ух и разозлился я тут!- продолжает он, уставившись на рыжего Рахата,- откуда вдруг силы взялись! Как подпрыгну, фриц даже подняться с земли не успел. Вцепился я ему в горло и думаю: «Ну, все — конец тебе, гад!» Но фриц хрипит, а сам из-под меня выворачивается, как щука из рук выскользает. Ракета опять потухла, опять настала ночь и ничего не разглядеть. Барахтались, барахтались мы и не поймешь теперь, где у фрица голова, где ноги. То я на него навалюсь, то он меня всей своей тушей придавит и своими железными когтями ищет мое горло. Сколько мы так боролись, трудно сказать! Мне казалось, что несколько дней прошло и несколько ночей, а мы все возимся. Легко разве душу врагу отдавать? Потом я изловчился, вскочил на ноги, фриц тоже поднялся, и тут я его

схватил по-казахски, приподнял над головой, да как трахнул об землю — он чуть дух не отдал аллаху. Я даже испугался: а вдруг, думаю, убил совсем! А мне «язык» живой нужен. Смотрю: нет, дышит. Связал я ему руки и ноги, достал мешок, который я тоже с собой прихватил, и стал фрица туда заталкивать, а он не влезает. Смерил я его, а он, гад, ровно с три метра оказался! Представляете себе, какой здоровый!

— Ой, собаки, какие огромные бывают!- зацокала языком пораженная старуха.

— Сложил я его втрое, хотел было веревкой перемотать, чтоб легче было в мешок засунуть, как вижу: слева от меня обходит табун еще один фриц. Меня не видит. Подождал я, когда он поближе ко мне подойдет и кинул ему на шею аркан! И… промахнулся! Фриц двинулся на меня, как танк, да еще ручищи свои расставил, будто я собрался проскочить у него между ног. В два прыжка я был с ним рядом и вцепился ему в глотку и так сильно сдавил его острый кадык, что фриц упал на землю и прохрипел: «Ойбай! Задыхаюсь!»

Кайкен в этом месте рассказа вдруг фыркнул от смеха:

— А что, фрицы по-казахски умеют говорить?

Мы все зашикали на него, зашумели, чтобы он не портил рассказ Ырыскельды своими неуместными замечаниями. И рассказ на этом прервался, потому что из большой комнаты выглянула молодуха и сказала Ырыскельды:

— Вас аксакалы к себе зовут.

Жаль! Мы остались все расстроенные.

— А потом было вот что!- начал Кайкен, подражая голосу Ырыскельды и продолжая прерванную историю.

Но мы не стали его слушать, не стали принимать его шутку. Нам не до шуток сейчас было. Это только Кайкен у нас такой — не верит ни в какие истории, а мы вот все любим слушать хорошего рассказчика, пусть он даже что-то и приукрасит. Только один Кайкен называет это «враньем». Тоже мне, умник нашелся!

Кайкен старше нас всех и два года уже после пятого класса, как забросил учебу. И трудится он, как никто из нас. Берется за любую, самую черную, самую трудную работу. И знает во всем толк: и как дерн нарезать, как вскопать огород, как заготовить камыш ручной косой, как месить босыми ногами глину или кизяк, даже колодцы умеет рыть. Одним словом, весь дом на его мужских руках держится. А в доме его не пересчитать малышей — детей его братьев, ушедших на фронт. Вот и старается изо всех сил Кайкен и за отца, и за братьев. Снохи-солдатки души не чаят в Кайкене, расхваливают его, называют кормильцем, настоящим жигитом, и стараются за столом подложить ему побольше еды, как настоящему хозяину дома.

И Кайкену нравится такое внимание, и он принимает похвалы, как должное, держится степенно, слов зря не бросает на ветер. И все он делает аккуратно, никогда не уйдет домой, не закончив начатого. За это его особенно ценят старики. Они всегда говорят нам: «Будьте такими, как Кайкен! Этот парень сам работу себе ищет».

От таких слов Кайкен еще больше задирает свой большущий нос.

Ну, уж если до конца говорить всю правду, то как бы Кайкена не хвалили, он оставался самим собой — таким же мальчишкой, как мы. Парни часто звали его в свою компанию, относились к нему, как к равному, но Кайкен знал, как говорится, свой шесток и никогда не покидал нашей мальчишеской ватаги. А когда он был среди нас — шутки и выдумки не кончались.

И вот сейчас, после ухода Ырыскельды, когда мы не знали, что теперь нам делать, Кайкен поднялся с места и уверенно позвал всех за собой:

— Пошли, посмотрим, как там молодежь развлекается!

И мы потянулись за Кайкеном в комнату, где собирались парни и девчата. В это время им уже подавали

блюда с угощениями, кто-то из старших, заметив Кайкена, позвал его к себе. А нам оставалось безропотно наблюдать за происходящим.

Среди юношей было и два ровесника Кайкена, это — Молжа, племянник председателя колхоза и Толеп, сын заведующего фермой. Несмотря на жару, они сидели в застегнутых гимнастерках, перетянутых новенькими офицерскими портупеями. Пилотки у них съехали набекрень. После возвращения старших братьев с фронта эти подростки, облаченные в солдатские подарки, сразу превратились в аульных щеголей и теперь появлялись на всех вечеринках в клубе.

Им обоим не понравилось, что парни еще кому-то, кроме их двоих, уделяют свое внимание. И они высокомерно посматривали на Кайкена, который совершенно не обращал внимания на их колючие взгляды и уверенно пробирался к столу, успевая отпускать шуточки в адрес аульных красавиц. Когда он добрался до места и устроился, то победно посмотрел в нашу сторону и многозначительно подмигнул: мол, подождите, братцы, я вас не оставлю и на вашу долю кое-что перепадет. Мы заулыбались обрадованные. И Кайкен, правда, не забыл нас. Ему доверили резать мясо за этим дастарханом. Он, как заправский жигит, нарезал целое блюдо и теперь расправлялся с огромной костью. Он макал ее в миску с круто подсоленной сурпой, отрезал от нее большущий кусок вкусно пахнущей говядины, и важно произносил:

— Это передайте Аплашу, а это — Болтаю!- улыбаясь в нашу сторону и проворно орудуя ножом. Парни и девушки с улыбкой подчинялись его приказаниям и раздавали нам полные пригоршни долгожданной еды. Но когда мясо попадало к мальчишкам, сгрудившимся за спинами сидящих за столом, тут же его расхватывали те, кто был посмелей да попроворней, а застенчивым и нерасторопным, как я, ничего не доставалось. Я смотрел, как мои повеселевшие товарищи выхва-

тывают друг у друга из рук еду, и мне было очень стыдно и за них и за себя перед старшими. И я все больше и больше прятался за их спины, чтобы меня не видели сидящие за столом, весело, беззлобно потешавшиеся над нами.

Но тут вдруг раздался голос Жанатая, который когда- то мальчишкой еще начинал работать под началом моего отца:

— А где сын Идриса? Только же был здесь!

— Здесь он, здесь!- зашумели мальчишки и стали выталкивать меня вперед. Но я весь съежился и даже присел на корточки, чтобы не поддаться им.

Видя мою стеснительность, Жанатай взял с блюда полную горсть вкусно пахнущего мяса и протянул руку в мою сторону:

— Передайте это сыну Идриса!

Но и на этот раз счастье не улыбнулось мне: к угощению потянулось сразу несколько рук, и только один кусочек остался на мою долю.

Когда застолье стало подходить к концу, и за дастарханом опустели чашки и блюда, нас стали выпроваживать.

— А ну, на улицу — играть,- сказал кто-то доброжелательно.

— Какой там играть!- последовал за ним чей-то властный голос,- не играть, а спать им пора. А ну, по домам!

Но не так-то просто оказалось управиться с этой ватагой упрямых мальчишек! Угощения больше не будет, это все знали, но сейчас начнется самое интересное: молодежь будет веселиться. И нам всем очень хотелось посмотреть на эти забавы. Вот и шмыгали мы туда — сюда, из комнаты на улицу, с улицы — в комнату.

Наконец взрослым надоело такое упрямство, и один парень снял со стены камчу и угрожающе двинулся в нашу сторону. В один миг мальчишеская стайка

выпорхнула во двор и с шумом сгрудилась у самых дверей, не думая разлетаться по домам. Но тут в дверях показалась жилистая рука с камчой, и все кинулись врассыпную, стараясь побыстрее уйти от настырного преследователя, который громко кричал и грозил нам. Каждый бежал своей дорогой, не думая о другом, потому что знал: все соберутся у колхозного клуба. Я уже совсем выбился из сил и хотел остановиться, но угодил в канаву возле чьего-то дома. Немного отдышался и поплелся к месту нашего постоянного сбора.

Когда подходил к клубу, в нескольких шагах от меня раздался приглушенный свист — обычный наш сигнал, созывающий мальчишек. И, словно сговорившись, ему стали отвечать из темноты. Вначале мальчишки свистели чуть-чуть, чтобы только откликнуться, а потом на них напало озорство, и весь аул огласился пронзительными голосами и свистом, похожим на разбойничий. Тут же откликнулись разбуженные псы, и поднялся над аулом такой шум, что мне показалось, что сейчас проснутся во всех домах люди, повыскакивают на улицу и тогда нам не сдобровать!

— Ну, хватит!- скомандовал Кайкен,- пора и расходиться.

Мы все притихли и поплелись по домам.

Вот так порой мы развлекались в те далекие годы войны. После большого трудного дня для своих забав мы прихватывали малую толику ночи.

На этот раз мы решили с Аплашем ночевать на чердаке его дома. Лучшего места летом не найти: если пойдет дождь — есть крыша, а так, с двух сторон свободно гуляет свежий ветерок и шелестит еще влажным, только что скошенным сеном, которое мы всегда с Аплашем заготавливаем для ночлега.

Мы осторожно проходим огромный крытый двор, весь утыканный столбами-подпорками, ощупывая руками темное пространство перед собой, чтобы не

врезаться лбом в эти невидимые препятствия, и входим в комнату, едва освещенную семилинейной керосиновой лампой. Она стоит на печи, мигая чуть заметным огоньком, так как фитиль увернут до самого отказа. Закопченное стекло треснуто и залеплено клочком бумаги, которая слегка обгорела и стала коричневой.

На полу спят братья Аплаша, а возле кровати, отгороженной от комнаты синей шторой, сидя спит, склонившись над колыбелью, жена старшего брата, который еще там, на фронте, от которого почему-то давно нет писем.

Проснувшись, сноха прикрыла зыбку одеялом, легла на кровать и тут же уснула, не сказав нам ни слова.

Аплаш вытянул из-под спящих малышей подушки и кинул их мне. Его братья уронили головки прямо на кошму, слегка пошевелились, но так и не проснулись.

Когда мы уже были готовы выскочить с нашей добычей на улицу, из боковой комнаты раздался недовольный голос старухи:

— Это Аплаш! Он опять хочет на улице спать!

— Пусть спит,- прихрипел старик.- Чего тебе?

— Одеяла и так все разлезлись и подушки, а он их туда-сюда, туда-сюда,- услышал я, выскакивая за дверь на улицу.

И до чего же хороши ночи этой летней порой, когда еще не наступил самый жаркий месяц — шильде! Все вокруг не просто спит, а нежится в чутком, коротком сне. И только отдельные голоса запоздалых гостей нарушают этот сказочный покой и тишину.

Лежишь на свежем запашистом сене, вдыхаешь аромат лугов, и чувствуешь себя самым счастливым человеком на свете. И не замечаешь, как подкрадывается сон…

Но уснуть на этот раз не удалось. Пришел Кайкен с ребятами, и они стащили нас с чердака.

— Спать нам все равно не дадут,- сказал он,- на сенокос погонят. Лучше нам сейчас туда отправиться.

А пока наши старики гуляют, пока они разойдутся, пока соснут да приедут в бригаду, мы успеем выспаться.

Предложение Кайкена пришлось нам по душе, и мы тут же были готовы отправиться в путь, но Кайкен остановил всех:

— Чтобы быстрее добраться, надо Байгешолака запрячь!

— Байгешолака?- испугались мы.

Это была нелегкая задача. Еще никому из ребят не удавалось поездить на этом быке, потому что его хозяин Жалмукан, хотя и одноглазый, но такой здоровенный и свирепый жигит, которого и парни-то побаиваются.

А Байгешолак у него всегда во дворе, вместе со всем колхозным скотом он его не держит, потому что никому не доверяет. А забраться в его собственный двор рискованно.

Мы подошли к дому грозного жигита со стороны сарая: когда небо на востоке стало сереть. Но только приблизились к дыре в заборе, как двери его дома распахнулись, и на пороге появилась старуха. Мы замерли, прижавшись к забору. Старуха подошла к сараю, взяла лопату с коротким черенком, положила ее в двухколесную самодельную тележку и направилась к калитке. Эта старуха раньше всех встает в ауле. Даже наши родители ее помнят такой: со своей неразлучной тележкой и короткой лопатой. В здешних краях нет совсем лесов. Вот и приходится топить печи и камышом, и кизяком. А чтобы запасти топливо на всю зиму,- сколько надо этого добра! Вот и приходится все лето трудиться. Заготавливаем местное топливо и мы, мальчишки, но больше всех кизяка накапливается к осени в ограде этой старухи.

Как только старуха со своей тележкой скрылась за углом дома, Кайкен послал Рахата за быком Байге- шолаком. Но Рахат, старавшийся пробраться в сарай бесшумно, вспугнул все-таки кур. Вряд ли еще отыщется

птица беспокойнее простой домашней курицы. В сарае поднялся такой переполох, такой гам, что вот-вот выскочит хозяин, и мы готовы были уже пуститься наутек, но птичий гвалт вдруг стих, и из сарая показался Рахат. Он вел за веревку Байгешолака.

Кайкен и еще несколько мальчишек проскользнули в ограду и выкатили на улицу телегу. Запрягли Байгешолака подальше от дома, и тут же все бросились в телегу, чтобы устроиться поудобнее.

Байгешолак — самый быстроходный бык нашего колхоза «Новый путь». У него огромные рога, хотя сам небольшой, короткохвостый. Вначале его хозяином был подросток Жаркын, который развозил айран для работающих в поле. И звали его поэтому айранный бык.

Но потом случилась известная всем в ауле история, после которой ему дали новую кличку, навсегда приставшую к нему. Как-то, возвращаясь с покоса еще засветло, то ли собирались к кому-то на той, то ли еще что, теперь уже и не вспомню, на большой дороге, идущей в село, устроили наши старики состязание. В колхозе было несколько быков, быстроногих, знаменитых: и Сломанный рог, и Красная спина и вол Беркимбая, но в тот раз айранный бык, подгоняемый маленьким Жаркыном, оставил всех далеко позади. С полкилометра бежали еще наши хваленые скороходы, когда айранный бык прогромыхал пустыми бочками в телеге по главной улице аула.

С тех пор за короткий хвост и победу в состязании, его и прозвали Байгешолаком. После этого Жалмукан и забрал вола у маленького погонщика для другой работы.

Да, Байгешолак действительно создан для состязаний, а не для какой-то там пустяковой работы. Бег — его стихия! Не успели мы выехать за аул, как он, подстегиваемый Кайкеном, припустился такой прытью, что, казалось, неуклюжая телега с тяжелыми скрипучими колесами вот-вот развалится на части.

Нам стало весело, мы ликовали так, будто неслись по ровной укатанной дороге на нашей колхозной полуторке. Алькен, наш лучший домбрист и мастер подбирать любую мелодию на губах, когда нет под руками инструмента, громко и весело запел. Его подхватили, и далеко вокруг над просыпающейся степью разлилась песня. Заканчивалась одна, начиналась другая. Это были и народные, и сочиненные нашими аульными жигитами, которые сейчас были там, на фронте. Потом перешли на русские. Я лучше других знал русский язык, поэтому первым запел свою любимую — «По военной дороге».

На полпути Байгешолак выбился из сил.

— Эх, закормили его на ферме старухи!- с горечью сказал Кайкен и швырнул теперь уже ненужный никому прут в сторону. К месту покоса мы приехали, когда солнце уже взошло.

Выспаться нам не пришлось, потому что, оказывается, не все уехали вчера на той, оставшиеся здесь старики уже поджидали нас, чтобы начать работу.

Когда Аплаш притворно захныкал и стал упрашивать стариков, чтобы они позволили нам соснуть до приезда остальных косарей, те заупрямились:

— Да в ваши годы мы и не знали, что такое усталость и сон!

Кайкен попытался перехитрить стариков:

— Вы же все у нас герои гражданской! А мы — слабенькие, незакаленные…

— Ах, слабенькие?- не сдавались те,- ну, тогда вам после работы отдыхать надо, а не по гостям разгуливать! В аул больше не поедете, пока на этом участке все не выкосим.

Ну что нам оставалось после этого делать? Препираться дальше со стариками — значит, попасть в беду. И мы принялись за работу.

Солнце поднималось все выше и припекало сильней. Я совсем разморился и уже несколько раз засыпал на сиденье косилки. Мой черный бык сразу это замечал и тут же валился в траву.

Не помню, как я крепко уснул и сколько проспал сидя, разбудила меня тарахтящая рядом сенокосилка и крики старика, который ею управлял. Проснулся я в испуге и, чтоб как-то успокоиться, сорвал свою злость на черном быке.

Но сон одолевал меня все сильней и сильней. Я больше не мог сидеть на граблях, совсем раскис. Глаза закрывались сами собой, в голове гудело, словно в пчелином улье. Руки и ноги онемели, стали деревянными.

И тут вдруг подвернулся удобный случай: сенокосилка, ушедшая на противоположный край луга, зачихала и заглохла. А остальные косари работали километрах в двух, к тому же нас отделяли заросли кустарника и осоки.

Я машинально подогнал быка к мосту, привязал его к крайнему столбу, а сам кинулся к речушке и растянулся в душистой высокой траве, прикрыв лицо руками.

Надо мной кружилось серое облако оводов и слепней, которых я так неожиданно потревожил.