Дом в степи — Сакен Жунусов

Все чабанские секреты Карлыгайн знала, как свои пять пальцев. Вот и стала она меня учить. К концу осени я кое-что уже умел, кое в чем разбирался и чувствовал себя заправским чабаном.

Обо всем, конечно, рассказывать не стоит, а вот о последнем дне, после которого я уже никогда не пас овец, хочется поведать. Он на всю жизнь врезался мне в память.

Осень в тот год была необычная. Жара стояла как летом. На небе весь день ни единого облачка, я уже даже забыл, как они выглядят. Горячий суховей обдает таким жаром, словно стоишь у раскрытой печи, в которой бушует пламя. Не уйти никуда и не скрыться — везде достанет тебя суховей. Босиком не выйти на улицу — не земля под ногами, а раскаленная зола. В ауле стали поговаривать, что такое солнце и беду накликать может. То и дело предупреждали друг друга, чтобы быть осторожней с огнем. «Пожар,- говорила бабушка,- на пороге стоит — в аул просится».

В один из таких дней к нам на отгон, где мы жили с Карлыгайн в маленьком земляном домишке, из аула приехало человек десять стариков и женщин. И они остригли всех наших овец. Жалко было смотреть на бедных животных: им и так-то несладко приходилось в эту жару, а тут их еще лишили теплых шуб, которые надежно защищают овец и зимой и летом. И они, совсем беспомощные, ничем не защищенные, жалобно блеяли в загоне, палимые солнцем, обжигаемые горячим ветром.

Теперь нам с Карлыгайн предстояло перегнать всю отару на базу в Ачисай, куда собирали овец из всех колхозов округи.

Добраться туда надо было не позднее завтрашнего дня, потому что это был последний срок. Там уже собирались специальные люди — гуртоправы из каждого колхоза, они и погонят все отары на мясокомбинат в Петропавловск.

А сегодня засветло надо успеть в Ачисай. Не зря же так громко ругал наш председатель Садык людей, которые, на его взгляд, очень медленно стригли овец. Уезжая, он пригрозил камчой нам с Карлыгайн:

— Если до утра вас на базе не будет — сами до Петропавловска овец погоните! Ждать вас в Ачисае никто до обеда не станет!»

И мы спешили с Карлыгайн засветло подогнать отару к реке, потому что в сумерках переходить даже такую речку, как наша, рискованно: можно растерять овец. Отобьется чуть в сторону от брода какая-нибудь из них, и не увидишь, как течением ее унесет. Но переправились благополучно. На том берегу пересчитали все овцы налицо, и мы погнали их как можно быстрее.

Не успели отойти и несколько километров от реки, как погода испортилась. Небо заволокло облаками, ветер стих. Из-за горизонта медленно выползла огромная туча. Степь насторожилась, заволновались тростниковые заросли, зашелестела, съежилась от набежавшего холодного ветра пересохшая трава. Умолкли звуки — все живое спряталось, притаилось.

Карлыгайн усадила меня на нашу единственную лошадь и как-то растерянно спросила:

— Сынок, видишь, как погода испортилась, может, ты вернешься на ферму? Верхом успеешь от дождя, а?

Я наотрез отказался. Чего мне было бояться дождя? И мы двинулись дальше.

А черная туча росла и росла, закрывая все небо. Быстро стемнело, стал накрапывать дождь, а потом вдруг хлынул, как из ведра, застучал крупными каплями по иссохшей, пыльной земле и вдруг обрушился на нас градом. В один миг мы с Карлыгайн промокли до нитки! Перешитая солдатская гимнастерка, латаные- перелатаные штаны с провисшими коленками, стоптанные брезентовые сапоги — все это висело на мне, как на пугале, и уж никак не могло спасти от дождя. Не лучше была одежда и у Карлыгайн: старое выцветшее платье, поношенный отцовский чапан и какое-то подобие ботинок на ногах.

Карлыгайн остановила лошадь, сказала, чтоб я слез с нее, а сама достала бабушкино старенькое пальто, которое было приторочено к седлу, и заставила меня надеть его. Я отказывался, говорил, чтобы она сама надела, но Карлыгайн не послушалась, натянула его на меня. Я стал согреваться. А она сняла с головы промокший насквозь платок и, не выжимая его, принялась часто-часто вытирать лицо, потому что дождь заливал глаза.

У овец положение было еще хуже. Лишившись своих теплых «шуб»» они и так-то дрожали и ежились под дождем, а тут еще этот холодный ветер! Да и дождь не утихал ни на минуту, дорога, скрытая теперь под водой, напомнила широкий извилистый арык. Мы еле брели по этой непролазной слякоти, увязая в ней то и дело.

Когда стало темнеть, мы вышли к зарослям тростника, среди которого попадались редкие чахлые деревца, и решили загнать отару сюда, чтоб хоть как-то защитить бедных животных от ветра. Овцы сбились в кучу и замерли. Они уже не блеяли и не жевали свою жвачку, а сбились в кучу и замерли, словно камни. Мы с Карлыгайн натаскали под крайнее дерево наломанного тростника, уложили его в большую кучу и сели, прижавшись друг к другу. Пальто бабушкино промокло, стало тяжелым, жестким и уже не согревало как вначале. Карлыгайн как могла прикрывала меня от дождя, хотя сама дрожала всем телом. Она сокрушалась:

— И зачем я взяла тебя с собой? Почему не уехал, когда я просила тебя? Бедный мой, бедный…

Увязавшийся за нами пес Актас, как только случилась непогода и стал накрапывать дождь, несколько раз подбегал то к Карлыгайн, то ко мне и с лаем кидался в сторону дома, словно звал вернуться к теплу, под надежную крышу. И сейчас, видно, обидевшись на нас за то, что мы его не послушали, забрался куда-то в заросли и не подавал голоса.

Мы сидели молча, думая каждый о своем. Я уже строил планы, как буду завтра рассказывать своим товарищам о наших ночных приключениях. Конечно, надо обязательно что-то прибавить. Ну, хотя бы, как я «спасал» овец на переправе, когда двух, самых слабых, снесло течением и закрутило в воронке… А может, что- то еще… Но вот что, я никак пока придумать не мог.

И мне захотелось узнать, о чем думает Карлыгайн. Она, словно угадав мои мысли, тихо заговорила:

— Ничего, родной! Что нам эта дождевая вода может сделать? Это еще не беда, а вот там, на фронте, нашему Идрису каково? Свинцовый дождь пострашнее нашего. А люди и там выживают, не боятся. Надо и нам держаться…

Если говорить честно, то я почему-то все это время, пока мы гнали свою отару, не вспомнил об отце. А теперь, после слов Карлыгайн, стал представлять его идущим навстречу свинцовому ливню. И перед глазами вставали картины, о которых так здорово рассказывал Ырыскельды в тот вечер, когда был той. Вот красные бойцы смело идут во весь рост на окопы врага, впереди всех — мой отец. Пули светятся, словно сорвавшиеся с неба звезды, и ливнем несутся им навстречу. И не могут сразить смельчаков!

Эх, если бы я был сейчас с ними рядом! Оторвало бы мне ногу, и вернулся бы домой на костылях. Бабушка и Карлыгайн такой бы пир закатили! Почище, чем в доме Ырыскельды. Для всех мальчишек аула я отдельный бы устроил той. Вся грудь моя была бы в золотых медалях, которые звенели бы при малейшем моем движении. А я бы сидел в самом центре гостей и рассказывал им фронтовые истории. А потом я собрал бы всех малышей аула и…

Громкий тревожный лай Актаса, выскочившего из своего укрытия, прервал мои мысли.

— Волка почуял,- сказала Карлыгайн каким-то незнакомым голосом и с трудом поднялась на ноги. У меня внутри что-то екнуло и будто оборвалось.

Актас заливался лаем, кидался в темноту, возвращался к нам, будто просил поддержки, опять уносился куда-то вперед и, возвращаясь с визгом, прятался за наши спины. Карлыгайн, схватив курук — свою длинную чабанскую палку — обежала вокруг отары. Я ухватился за ее подол и не отставал ни на шаг. Актас, увидел нашу смелость, пулей полетел во тьму. Долго лаял, заглушаемый шумом дождя, потом вернулся к нам, скулил и скреб раскисшую землю, разбрасывая комки грязи.

И тут, совсем рядом, раздался протяжный, раздирающий душу вой. К. нему присоединился второй, третий. Потом послышалось несколько голосов, что мне показалось, что целая сотня волков окружила нас плотным кольцом. Я хотел крикнуть Актаса, но не услышал своего голоса и подумал, что так, может, и лучше: зачем дразнить волков.

Раньше я слышал, что волчьи глаза ночью светятся огнем. Я напрягал все свое зрение, чтобы разглядеть сквозь дождь и темень эти огоньки, наводившие на всех страх. И вдруг что-то огненно-зеленое блеснуло прямо перед нами, совсем рядом с отарой. Актас опять залился лаем, но кинуться в ту сторону не решался. Зеленые огоньки, величиной с пуговицу, начали вспыхивать то здесь, то там. И только не двигались одни, уставившись на нас. «Разглядывает!»- мелькнуло в голове и вдруг перед глазами моими поплыли большие разноцветные круги, яркие, как сама радуга!

Не помня себе, я заорал во все горло:

— Айт! Айт!- и начал прыгать, хлопать в ладоши, бить себя по мокрой одежде и издавать такие пронзительные звуки, которых я никогда и не слыхал прежде.

Оказывается, крик помогает самому человеку, попавшему в беду. Я осмелел, а может, и обезумел от испуга, но теперь мне было все равно, и я стал бегать с этими раздирающими душу воплями то с одной стороны, то с другой. И не сразу заметил, что Карлыгайн тоже кричит и хлопает палкой по сырой земле, по тростнику и стволам деревьев где-то с противоположной стороны отары, Актас угрожающе лает — с третьей. Теперь я еще быстрей перебегал с места на место и кричал на разные голоса, потому что голос срывался: то был тонким, пискливым, то грубым. Прислушавшись, я не узнал себя. Кричал будто не один человек, а несколько.

И мы подняли такой шум на всю степь, что могло показаться: весь аул прибежал к нам на помощь.

В такой беготне нас и застало утро. Небо просветлело, дождь стих. Никаких волков вокруг не было. И только Актас, охрипший за ночь и растянувшийся теперь на куче подсыхающего тростника, изредка вскидывал голову и издавал слабое рычание.

Овцы, сбившиеся в кучу, не подавали признаков жизни. Никакие наши окрики не могли сдвинуть их с места. Карлыгайн подошла к старой овце, лежащей на сырой земле, и испугалась: усталые, больные глаза животного смотрели на нас остекленело. Мы кое-как подняли овцу на ноги, но она тут же опустилась на передние колени и беспомощно распласталась на земле. Таких овец, которых невозможно было поднять на ноги, оказалось много. Вот почему нам и не удалось стронуть отару с места.

— Что делать будем?- чуть не плакала Карлыгайн.- Поезжай в аул, расскажи председателю, какая случилась с нами беда.- Ее высохшие, потрескавшиеся губы еле шевелились.- Пусть людей пришлет да быков запряжет в телегу, чтобы перевести обессиленных овец.

Я никак не мог взобраться на коня: мешала мокрая, тяжелая одежда. Карлыгайн подталкивала меня подмышки, но силы ее иссякли, и я беспомощно падал на землю. Лошадь, понуро опустив голову, словно не замечала нас. Наконец я кое-как вполз на седло, долго барахтался в своем мокром одеянии, пока уселся как следует. Я посмотрел на Карлыгайн и чуть не заплакал, так невыносимо жалко стало ее. И почему я только не отдал ей тогда, перед дождем, бабушкино пальто! Не брала, не хотела. И все равно надо было бросить его ей, а не напяливать на себя. Никогда не прощу себе этого! До конца своих дней буду казнить себя за это!..

Лошадь уносила меня все дальше и дальше от этого черного места, я подгонял ее изо всех сил. Слезы заливали мое лицо.

Когда подъехал к аулу, не сразу узнал его: все улицы залиты водой, соломенные крыши сараев провалились, изгороди у домов повалены, нигде не видно ни души. В ограде нашего дома — целое море, которое не обойти. Вот бабушка и таскает сюда из комнаты ведрами мутную дождевую воду, которая залила весь пол. Увидев меня, она задержалась на пороге и спросила:

— Где Карлыгайн?- и принялась проклинать бога, который наделал вот такой беды.

В комнате не было сухого места. Промокшая постель завернута в кошму и уложена на табуретки среди помещения, в печи дымил и никак не хотел разгораться намокший кизяк. Я поискал глазами сестренку, но ее нигде не было.

— Карлыгаш, ты где?- громко позвал я.

— Здесь!- непонятно откуда донесся ее голосок и послышался беззаботный смех.

Я еще раз огляделся вокруг, но никого в комнате не было.

— Да здесь я, здесь!- раздался из большого деревянного ящика, стоящего в углу на широкой скамье, ее весело звенящий голосок. Она приподняла крышку и озорно уставилась на меня.- Это бабушка устроила мне здесь местечко!- похвалилась она,- тут и подушка, и одеяло. Тепло, тепло! И дождик с потолка не капает, вот!

В ауле, как сказала бабушка, остались только старики да малые дети, все с утра отправились на фермы и в поле, чтобы подремонтировать развалившиеся базы, собрать и просушить сено, которое не успели перевезти с лугов к зимовкам скота. Я обсушился и тут же поехал разыскивать председателя Садыка.

На другой день люди привезли домой Карлыгайн. С телеги ее сняли и принесли в дом на руках. Она не шевелилась и не открывала своих черных красивых глаз. Я слышал, как приехавшие рассказывали, что нашли ее у отары уже без памяти. Десяток овец погибло и только двоих успели прирезать.

Только к ночи Карлыгайн пришла в себя, но она еле шевелила губами и ничего нельзя было понять, что она говорит.

— Бредит, бедная,- сказала бабушка,- как бы жар не запек ей кровь…

В начале войны в ауле был свой врач — молодая девушка, но она куда-то неожиданно исчезла. Говорили, что уехала в райцентр, а оттуда попросилась на фронт. И вот с тех пор всех тяжелобольных приходилось возить в райцентр.

Утром у нашего дома остановилась телега, запряженная парой лошадей. Появившийся на пороге Ырыскельды сказал бабушке, что едет в райцентр и возьмет с собой Карлыгайн, чтоб показать врачам. Бабушка одела ее потеплей и, постелив на телегу большую кошму, укутала больную со всех сторон. Ырыскельды, не сказав больше ни слова, вскочил на сиденье и быстро погнал лошадей.

— Байбише, куда это вы отправили свою Карлыгайн?- остановился проходивший мимо аульный мулла Шам- шуали.

— В райцентр, к доктору,- неохотно ответила бабушка.

Кривой глаз муллы зло сощурился, и старик ехидно сказал:

— Если божья кара постигнет вас, я тогда скажу — мало! Да как же можно, чтобы такой пожилой человек, как вы, позволили отдать ее в руки неверных!

— Да как язык поворачивается у вас так говорить о больном человеке?- замахала на него руками бабушка и тут же скрылась за дверью.

Я слушал этот разговор и не мог, конечно, даже предположить, что очень скоро мы с бабушкой попадем в зависимость от этого злого косоглазого старика, которого в ауле все называли муллой.

***

У меня все чаще стали болеть глаза и не только тот, который мне покусали слепни на сенокосе, но и второй — здоровый. Чего только не делала со мной бабушка, чем только не лечила. Вроде бы и лучше станет, но не надолго. И бабушка устала, потеряла всякую надежду, хотя у нее и легкая рука, как говорили о ней в ауле.

В детстве я часто болел. Помню, как загорится лицо, тело начнет разламывать. Бабушка посмотрит на мое бледное лицо, приложит ладонь ко лбу и без всякого градусника скажет:

— Э-э, да ты весь горишь. Чтоб провалились твои дурацкие игры!

Она укладывала меня в постель, и мы оба ждали с нетерпением наступления темноты. А как только начинало садиться солнце, я сбрасывал с себя одежду и подставлял бабушке спину.

— Бисмилла,- говорит бабушка, набирает в рот холодной воды и с шумом брызгает на меня.

Я вздрагиваю, хотя и жду этой процедуры, корчусь, выгибаю спину, как рыба, выброшенная на сушу. Только бабушка не обращает на это никакого внимания и не прекращает своего занятия, пока я весь не становлюсь мокрым. Она вся занята самим процессом «лечения»: она трижды проносит кесешку над моей головой и всякий раз приговаривает: «Сбереги от бед, сбереги от бед!» Ставит ее передо мной на стол и заставляет повторить за ней трижды «тьфу, тьфу, тьфу!»

И тут я вспоминаю, что Карлыгайн, когда укладывала первый раз после рождения мою сестренку в колыбель, точно так же водила над ней зажженной спичкой. Значит, это она у бабушки научилась.

И вот, повторив за бабушкой ее магическое «тьфу», дрожа весь от холода, кидаюсь в приготовленную для меня постель. Бабушка укрывает меня одеялами, всякой одеждой, которая оказывается у нее под

руками. Я лежу, укрытый с головой, под этим тяжеленным ворохом тряпья и, задыхаясь, сжимаю кулаки, чтобы сдержать дрожь всего тела. Потом начинаю покрываться с ног до головы мелким потом. Дышать трудно, и я потихоньку приподнимаю край одеяла у самого носа, но так, чтобы не заметила бабушка. Если она увидит, то тут же обрушится на меня:

— Терпи, сорванец! Простужаться не будешь! Не умрешь, не задохнешься!- и укутает еще старательнее.

Теплю. Горький пот покрывает всю голову, заливает глаза, и я умоляю бабушку:

— Не могу больше! Пот ручьями льет!

— Молчи! Пусть льет. Это у тебя простуда выходит.

И действительно, на другой день встаю совершенно здоровым, бодрым. Аппетит такой, будто с улицы прибежал только. Правда, глаза ввалились да осунулось лицо. Но это, я знаю, через день другой пройдет.

Сколько помню себя, бабушка всегда поднимала меня на ноги. Она была моим единственным врачом. И я верил, что ей удастся вылечить и мои глаза. Но на этот раз она оказалась бессильной. И вот тогда в нашем доме и появился тот самый косоглазый старик Шам- шуали, который ругал бабушку, когда Карлыгайн увозили в больницу.