Дом в степи — Сакен Жунусов

***

В нашем доме всего четыре души: бабушка, моя мать — Карлыгайн, я и сестренка Карлыгаш. Отец ушел на фронт осенью сорок первого и пропал без вести.

Бабушке — за шестьдесят, но это еще крепкая, бодрая женщина. Ходит легко, держится прямо. Иногда мне даже кажется, что это не бабушка вовсе, а старшая сестра моей матери. Просто она носит эту старушечью одежду: старый-престарый бархатный камзол, спадающий до самых пят и три сатиновых платья: коричневое, светло-желтое, черно-синее. На голове — бессменный кимешек, делающий ее еще выше и стройнее.

Вид у нее строгий, взгляд пронзительный, даже устрашающий, когда она вдруг посмотрит в упор своими зеленоватыми, пронизывающими насквозь глазами. У меня не раз от такого взгляда будто мурашки пробегали по спине.

И характер у моей бабушки не лучше ее внешнего вида. О чем бы я ни заводил с ней разговор, о чем бы ни начинал просить, она всегда отказывала мне, обрывала на полуслове.

— Помолчи! Болтаешь всякую ерунду!

И я умолкал, боясь посмотреть ей в лицо. Но в последнее время в меня будто вселился какой-то озорной бесенок. Он так и подмывал меня, так и подталкивал изнутри. И я вдруг осмелел, перестал бояться ее грубых окриков. И даже пошел на одну маленькую хитрость, которая стала меня выручать.

— Бабушка, а бабушка,- вкрадчиво начинал я.

— Помолчи!- обрывала она меня.

— Ну, ладно — помолчу. Думал — тебе интересно будет, а теперь не скажу.

— Не говори,- все так же строго произносит она.

Я молчу, но не убегаю обиженный, как раньше, на улицу. Я знаю: она обязательно спросит, о чем я хотел рассказать. И немного погодя, она спрашивает:

— Ну, что там? Выкладывай!

— Сегодня соседних старух созывают на калжу, а я хотел спросить, почему тебя не позвали. Но раз ты не даешь мне говорить, я не скажу, чей это дом.

— Какую еще калжу?! А ну прочь отсюда, болтун! В нашем ауле никого нет, кто бы родил недавно!

Я понимаю, что попался, и начинаю выкручиваться:

— Да это не калжа вовсе… то ли в колыбель младенца кладут, то ли путы ему «перерезают»… Что-то в честь ребенка. А может, и токым-кагар устраивают: кто-то там из семьи в дальний путь собрался, а может, и бастанга — сверстников угощают по случаю отъезда аксакала.

— Пошел прочь! Несешь всякую чепуху!- окончательно сердится бабушка, но видно: что-то ее все- таки задело из моей болтовни, и она, не обращая на меня внимания, будто меня вовсе нет рядом, начинает говорить сама с собой: «Без ветра и трава не колышется. Вспомнила! Жена Майлыбая ведь говорила мне, что ее сын стоять научился! Постой, постой, должно быть, внуку Даметкан сорок дней исполнилось? Хотя нет, она же только вчера жаловалась, что муж колыбель не делает, а в чужой бесик она ребенка класть не хочет. Значит, нет еще сорока дней. И повода нет старух собирать. Ой, да как это я сразу не догадалась? Говорили же — председатель в район собирается. Так это его кокетка бастангу устраивает!.. Но тогда почему же только старух собирать, а?- совсем запуталась в догадках бабушка и строго посмотрела на меня:

— А ну, негодник, говори, чей это дом!

— Дашь сливок — скажу,- не сдавался я.

— Ах ты, дрянной мальчишка! Вымогать взялся! Это ты у кого научился, лодырь несчастный?

— Вот ты тут гадаешь, а там, небось, уже все старухи уселись за столом. Хозяева обязательно зарезали барана, угощают теперь их, а ты…

— Чтоб тебя!- бабушка начинает скручивать полотенце, чтобы отхлестать меня. Едва сдерживая смех, я уворачиваюсь от ее тяжелой руки, мечусь по комнате и выскакиваю на улицу. Взобравшись на сарай, я еще долго слушаю ее проклятия в мой адрес. Когда ругань в доме стихает, бабушка появляется в дверях и, не глядя в мою сторону, твердой походкой уходит из дома.

«Ага,- думаю я,- попались на мою выдумку! Это она пошла по соседкам, чтобы разузнать всю правду».

У моей бабушки есть еще одна черта, которую вы уже, наверное, заметили. Она очень любит всех проклинать. И знает этих проклятий столько, что и дня бы не хватило, если бы их произносить одно за другим.

Молодежь нынче ничего не знает о проклятиях, потому что жизнь сейчас совсем иная. А наши старики столько натерпелись за свой долгий путь, столько всего пережили, что им-то пришлось проклинать за свой век немало. Но до бабушки моей им всем далеко! Если бы вдруг устроили всемирные состязания по тому, кто больше наговорит леденящих душу проклятий, моя бабушка была бы первой.

Говорить она может их без передышки, и ни одного лишнего слова! Ведь многие из нас то и дело произносят какое-то словно прилипшее к языку, слово «значит», «это», «точно» и еще целый ворох, из-за которых и не сразу поймешь главное, что человек хочет сказать. У бабушки речь льется гладко, словно стихи.

Если вдуматься, то это — очень плохие пожелания, которые заключены в эти проклятия. Их разве только самому заклятому врагу пристало говорить. Но я давно понял, что бабушка произносит их, как слова из корана, смысл которых не всегда понятен ей. Ну, разве я могу подумать, вернее — поверить в то, что она не любит своего единственного внука, когда обрушивает на мою голову, хотя бы такие слова: «Змееныш, появившийся из пестрого тела гадюки»?

Я-то знаю, как ей хочется, чтобы я рос счастливым и стал настоящим мужчиной. Бывало, прижмет меня к своей груди и начнет вдруг жалеть:

— Если бы отец твой вернулся — счастье бы осветило твое лицо! Но чувствует мое сердце: называться тебе сироткой несчастной!- И слезы наворачивались у нее на глазах.

В такие редкие минуты и я начинал предаваться всяким мечтам. То представлял, как спасаю на фронте отца, и мы с ним вместе героями возвращаемся в свой родной аул. То виделся мне мальчик-сирота, который ходит по дворам и просит подаяние.

Но тут бабушка, вспомнив о заброшенных домашних делах неожиданно громко нарушала наш покой и набрасывалась на меня:

— У-у, проклятущий! Где теленок? Время скотине вернуться, а его нет? А ну, одна нога здесь — другая там! Он, раздери его шакалы, небось успел уже все молоко у коровы высосать. Я тебе тогда шкуру спущу!

Скажу прямо, я этих бабушкиных угроз ни чуточку не боюсь, но ее все же опасаюсь. Не боюсь потому, что сколько бы она ни грозила, еще ни разу не ударила рукой, а полотенцем она машет, чтобы попугать. Накричит и тут же отойдет.

А опасаться ее приходится вот почему. О чем бы я ее ни попросил, еще ни разу не услышал в ответ «хорошо» или — «ладно, возьми». На любую просьбу она ответит так, будто в лоб ударит. Вот я и говорю с ней всегда с опаской.

Побаиваются бабушку и соседи. Никто еще не выдержал ее тяжелого взгляда, и все стараются хоть чем-нибудь да угодить ей. А спорить с ней или, того хуже, браниться еще никто не осмелился ни разу. Бывало снесут наши курицы-гулены в чужом дворе яйца, хозяйка тут бежит отдать их бабушке. Даже дети ссорятся между собой из-за того, кому из них отнести яйца. Каждому хочется услужить бабушке.

Вот такая моя бабушка, на весь аул — единственная!

И в доме она — самая главная.

Вот почему, подъезжая к дому, я больше всегда боялся не маму, а бабушку. Ох, и достанется мне от нее за распухшее лицо!

Проскочить домой незамеченным не удалось, хотя бабушка разговаривала у ворот с молодой соседкой и стояла ко мне спиной.

— Ой,- увидев меня, испугалась соседка.- Что с ним?

— Ойбай!- не своим голосом закричала бабушка,- да ты синюшный весь! Это какой шайтан тебя разделал?

Я рассказал всю правду.

— Что делать с тобой? С глазом не случилось бы чего,- засуетилась озабоченная бабушка, но тут же взялась меня отчитывать.- Вот ты у меня теперь поиграешь! Нечего было вчера в гости таскаться. Лучше бы выспался да на работу нормальным пошел. Ух, ты!- и она так обожгла меня своим взглядом, что я и про боль свою забыл.- Из дома больше — ни шагу! Слышишь?

Я отмалчивался. Она подошла к телеге, взяла клок сена, что-то прошептала над ним и повертела его перед самым моим носом. Отправила спать.

Но наутро опухоль на лице ничуть не уменьшилась. Бабушка прикладывала к ней чайные примочки, долго парила над горячей картошкой. Я безропотно выполнял все ее приказания. А перед самым сном она принесла откуда-то кусок свежей, еще совсем теплой бараньей селезенки, приложила ее на опухоль и привязала чистой тряпкой.

Сознаюсь: первое время я даже радовался, что у меня заболел глаз. Теперь не надо ездить на сенокос и жариться там на солнце. В любую минуту я могу развалиться в прохладной комнате. И буду лежать, ничего не делая, сколько мне захочется. Лежи и мечтай!

К. тому же я избавился от стариковских ругательств. Тут и без них выматываешься из сил — вилы в руках не держатся, а они только и знают поучать да отчитывать:

— Не так вилы держишь! Вот так держи! Вот так!- и поднимают чуть ли не целую копну на стог. Разве за ними угонишься?

Но вечером на полевом стане, после чаепития, старики заводят разговор. И кто-нибудь обязательно начнет жалеть нас мальчишек:

— Что ты с мальцом поделаешь? Кричи на него, не кричи — силенки у него все равно не прибавится. Смотришь на него, бедного, как он под тяжестью весь прогнулся, душа слезами обливается…

— А не подстегивать их, не кричать,- вступает в разговор другой,- они раскиснут совсем, а тогда какие из них работники? Да, такое несчастье свалилось на их головы.

— Дети совсем, им бы бегать сейчас, играть, а они за взрослых должны работать. Охо-хо,- замолкает старик и после большой паузы продолжает:- Все бы эти напасти — да самому Гитлеру проклятому! Отольются ему еще людские слезы,- грозит в наступившие сумерки аксакал.

А утром они снова поднимают нас на работу чуть свет. Что делать? Война!

Но мой отдых длился недолго. Мне было стыдно целые дни проводить среди аульных малышей, надоело возиться с ними. Я стал скучать по сенокосу. Опухоль вокруг глаза опала и теперь не было повода отсиживаться дома. Да к тому Шалтек уже дважды приходил к нам — звал на работу. Но оба раза бабушка напускалась на него:

— Ты что? Какая же ему сейчас работа, если у него болезнь какая-то непонятная! Я сама знаю, когда ему на работу идти!

— Хорошо, хорошо,- оправдывался он,- я скажу бригадиру. Мы подождем, когда он поправится.

На сенокос я так и не попал в то лето, хотя совсем было собрался к своим ребятам, но со мной приключилась история.

В тот день я окончательно снял повязку, дома делать было нечего и, чтобы как-то развлечься, решил в последний раз поиграть с привязавшимися ко мне за время болезни ребятишками. Стали играть в прятки, но веселья не получилось, я только намучился с этими коротышками, которые и считать не могли. Просто смех разбирает, когда стоит кто-нибудь из них, отвернувшись к забору, и выкрикивает:

— Лас, два, десять, двацать, пять…

А другой что-то шепчет себе под нос, а потом вдруг выкрикивает: «Сорок!» Будто бы и вправду досчитал до сорока, после чего галившему надо идти искать.

Некоторые совсем не вели счет, а подождав какое- то время, спрашивали спрятавшихся:

— Все?

— Нет!- отвечали ему с разных сторон,- еще чуточку!

Да и укрывшихся за сараями, домами, телегами, пустыми бочками совсем нетрудно было найти. У них просто не хватало терпения сидеть в одиночестве, и они то и дело высовывались из-за своих укрытий.

Мне все это порядком надоело, но и домой идти не хотелось и я, когда как раз галил самый нерасторопный из всех Майдан, забрался на стог сена, который на днях поставили рядом с сараем, разрыл еще свежую траву, улегся поудобнее на спину и стал смотреть в небо.

Что может быть лучше запаха свежего клевера, смешанного с запахами полевых цветов, ягод и горькой полыни! Я даже забыл об игре, о своих маленьких друзьях. А они, не найдя меня, столпились около дома и все разом стали звать:

— Болтай! Болтай! Выходи!

Я даже не пошевелился. Они было стихли, но потом снова начали кричать и разыскивать меня, теперь уже все вместе.

В один момент мне даже показалось, что кто-то из них забрался на стог, шелестит сеном совсем рядом. Я хотел было подняться, но шорох удалился и все опять стихло.

И вдруг, неизвестно каким образом, Майдан очутился надо мной, хотя я не слышал никаких звуков, а может быть, я просто так размечтался, что не слышал ничего. Майдан обрадованно заорал, что было духу: «Нашел! Нашел!» И тут же перепрыгнул со стога на крышу сарая, чтобы оттуда спуститься на землю. Я вскочил на ноги, осмотрелся и сообразил, что успею обогнать Майдана, если спрыгну со стога. Прыгать с такой высоты мне приходилось не раз, да к тому же прямо подо мной, на земле, было разбросано сено. Наверное, его стащили мальчишки, когда искали меня

и пытались взобраться на стог. И я прыгнул на это разбросанное сено. Вот я уже прикоснулся к нему и даже успел подумать, что приземлился удачно, как под пяткой что-то хрустнуло и неожиданная боль пронзила все тело. Я потерял сознание. Сколько я так пролежал не знаю. Помню, что услышал какие-то звуки далекодалеко. И плач. Открыл глаза и испугался: я видел вокруг себя мальчишек сквозь темную пелену. В голове мелькнула мысль: теперь оба глаза повредил! Но понял, что опустились сумерки. Значит, я так долго лежал без сознания!

Надо мной склонилась бабушка, рядом стоят соседки. Сильно болит левая пятка, ступни горят, будто я лежу у костра. В нос лезет едкий запах. И только тут я понял, что бабушка прикладывает к ногам паленую кошму. Ребята, увидев, что я зашевелился и открыл глаза, обрадовались.

— Болтай жив! Болтай жив!

— Бог сохранил,- уточнила соседка.

— Несчастный ты мой, и как это тебя беда находит? Инвалидом мог стать,- сокрушалась бабушка.

— Скажите спасибо, что живот не распорол или глаз не выколол,- утешала ее другая соседка.

И тут я заметил рядом с собой большие грабли с острыми деревянными зубьями и понял, что угодил на них. Подошвы горят, внутри что-то пульсирует и колет с такой болью, что отдается в сердце. Наверное, кость задело. Не помогает и паленая кошма, сколько бы ни прикладывала ее бабушка, черная густая кровь медленно стекает на землю.

Вот так и продлился мой «отдых». Только на этот раз в душе не было тихой радости. Теперь мне было стыдно перед моими друзьями, которые изнывают от жары и валятся от усталости на сенокосе. Чувство было такое, будто я специально повредил ноги, чтобы не работать вместе с ними.

Как-то вечером, когда нога начала подживать, я вышел на улицу и стал возиться с малышами на небольшой зеленой лужайке. И тут из-за дома неожиданно появился Рахат с Болташем и застали меня за этим занятием. Лицо мое вспыхнуло, растерявшись, я начал оправдываться перед друзьям:

— Рана, стала заживать, скоро на работу выйду,- и начал стягивать сапог, чтобы показать ногу.

— Не надо, не снимай,- остановил меня Болташ.- Заживет, и ты опять поранишься.

Рассмеявшись, они пошли своей дорогой.

Что я мог ответить им? Стыдно мне и обидно. Как я поеду на сенокос? Еле хожу. Тоже мне друзья! Увидели, что вожусь с малышами, а не знают, что в первый раз я доплелся сюда, на лужайку. И зачем сказал, что нога заживает, сам не могу понять.

После этого случая я старался не попадаться никому на глаза. Дома и в ограде помогал бабушке, а когда нога почти зажила, сенокос уже закончился, и я пошел пасти овец.

***

Я не помню, чтобы моя мама, Карлыгайн, громко разговаривала. А когда отец ушел на фронт, она стала совсем молчаливой. За целый день, бывало, не услышишь от нее ни слова. Да и дома она стала бывать редко: пасла в степи отару.

В наших краях женщины-чабаны — редкость. Мужская это работа, но кому ее было выполнять в войну? Женщинам да старикам.

Карлыгайн, видно, испугалась моих проказ, упросила бабушку и увезла меня с собой в степь, где паслись колхозные овцы.

— Год отдохнешь от школы, окрепнешь на воздухе, а там видно будет,- объяснила она свое решение.

Я и сам понимал, что в пятом классе учиться мне не придется. В ауле только четырехклассная школа, надо ехать в райцентр и там жить у кого-то на квартире. Родни там у нас никакой нет. А тут еще все чаще стал побаливать глаз. Значит, выход один — пропустить год.

Меня нисколько не волновало, буду я учиться или нет. Зато очень радовала моя новая работа. Я гордился: теперь я чабан! Ну пусть не настоящий, а только помощник, но мне казалось — это самая важная работа. Я весь сиял от радости, задирал нос перед товарищами и рассказывал им, как сам председатель колхоза уговаривал меня:

— Война идет. Сам знаешь — нет мужчин в ауле. Помог бы нам. Мы хотим поручить тебе очень ответственное дело.

Друзья сразу поверили, потому что придуманный мной разговор очень походил на председательские речи, которые он очень любил произносить перед колхозниками.

Так я стал чабаном. Пасти овец — дело нелегкое. Раньше, глядя со стороны, даже мы, аульные ребята, думали, что это легкое занятие. Выгнал овец в поле и распевай себе песни, сидя на коне.

Не тут-то было! Оказалось, что и травы надо все знать и как скармливать их, сколько пасти на одном участке, на какой участок затем перегонять овец, как поить животных.