Дом в степи — Сакен Жунусов

— От Идриса все нет вестей?- со слезами на глазах спросила она бабушку. Бабушка тяжело вздохнула и покачала головой, и они обе поплакали.

Я искоса поглядывал на них и прислушивался к гудению огромных, чуть не до самого потолка, круглых печей, в которые старик то и дело подбрасывал кизяк.

В зале по-прежнему было холодно. На окнах под толстой наледью совсем не видно стекол.

Бабушка велела Карлыгайн завернуться в тулуп, который я таскал за собой по больнице, потому что она не разрешила его оставить на санях, сказав, что здесь не аул — украсть могут.

Врачи посоветовали бабушке забрать Карлыгайн домой, потому что она здесь зря только мерзнет и мучается в одиночестве. Лекарств все равно нужных нет, в область вести ее в такие морозы рискованно, потому что у нее болят легкие. Вот лучше и переждать дома, в тепле, до весны. Но весной обязательно придется ехать в город. Знакомые, у которых мы остановились, говорили примерно так же. И на третий день, потеплее укутав Карлыгайн, мы отправились в обратный путь. Дольше задерживаться не могли, потому что нечем было кормить нашего быка.

Врачу я показал свои глаза всего один раз, второй раз идти в больницу наотрез отказался. Та самая очкастая женщина, которую медсестра назвала главврачом, так больно выворачивала мне веки и засыпала что-то нестерпимо колючее и шипящее в глаза, что я побоялся еще раз переступить порог больницы. Из-за боли и страха я даже не обратил внимания на ее слова о том, что болезнь моя плохая, трахомой называется, и что я могу ослепнуть, если не буду лечиться. Она несколько раз повторила, что ходить мне в школу сейчас нельзя — заражу других ребят. Дома у меня должно быть отдельное полотенце, посуду, из которой буду есть, надо мыть горячей водой и ставить ее подальше от остальной.

— И приходить ты будешь вот в этот кабинет,- закончив мучения,- сказала она строго, как бабушка,- два раза в день! Понял?

— Агы,- не раскрывая еще глаз и еле сдерживаясь, чтобы не зареветь,- ответил я, а сам подумал: больше ты меня не увидишь!

Когда бабушка спросила у наших знакомых, что такое «трахома», то хозяин дома, знающий русский язык, объяснил нам, что это такая глазная болезнь, когда человек не может смотреть на белый искрящийся снег, на солнце или что-то яркое, светящееся. Глаза сразу начинают болеть.

— Что за чепуху несешь?- возмутилась бабушка.- Что это, зимняя болезнь, что ли? Да он летом заболел, когда никакого снега не было в помине. Потом прицепилась к врачам:- Полотенце, говоришь, тебе отдельное надо! Да такого не было у нас никогда в ауле! Сколько на свете прожила, а не слыхала такой глупости. У казахов испокон веков все вытираются одним полотенцем! Полотенце — не жайнамаз, чтобы у каждого свое было! Нет, от такого леченья проку не будет. Шамшуали был прав. Да я и сама знала это, вот только не послушалась его. А зря.

Да, бабушка права, решил я, ведь что бы она ни говорила, всегда выходило по ее. Вот и сейчас правильно она ругает врачей: Карлыгайн от них никакой пользы, только хуже стало. Неизвестно, что они еще сделают со мной. А тут еще соседка к нашим знакомым зашла да наговорила такое про врача Уманского, что волосы дыбом встают!

— Осенью у него так одна и не проснулась после операции. Говорят — зарезал! Его даже в милицию таскали. Проверяли — Не шпион ли!

Наверное, правду говорит соседка, решил я, потому что мы с бабушкой видели этого самого Уманского во дворе больницы. Ходит туда-сюда, размахивает руками как ненормальный, разговаривает сам с собой.

— Я как только увидела его, когда он у нас появился в больнице, так сразу сказала, что это не простой человек. Опасный! Даже очки у него не такие, как у всех, а на веревочке. Это чтоб не разбились,- пояснила она,- потому что все время с носа падают.

В нем, правда, есть что-то такое…- соглашался я в душе с соседкой.- Просто так в каталажку прятать не будут…

Такие мысли о врачах пугали меня, и я хотел уехать поскорее домой, хотя в больнице меня осмотрел сам главный врач, та очкастая женщина. Долго возилась с моими больными глазами и тогда я не думал, что она может мне навредить. Просто было очень больно.

К. тому же я сильно заскучал по дому, все время думал о своих друзьях, которые резвятся на улице, ходят в школу. Я очень переживал, что я не с ними и что я не учусь.

***

Когда мы привезли Карлыгайн домой, она совсем перестала вставать с постели. Правда, несколько первых дней, она ходила по комнате, медленно, иногда придерживаясь за что-нибудь, и безмолвно улыбалась, наверное, просто тому, что она снова среди своих родных и самых близких. Никого ни о чем не расспрашивала, будто боялась нам помешать. Иногда мне казалось, что она не видит никого из нас. Она даже выходила ненадолго на улицу, придерживаемая бабушкой. Потом слегла и больше не поднималась. Ее совсем высохшее, пожелтевшее лицо теперь было бледным недвижным пятном на коричневом ситце подушки.

Удивительно: она ни разу не застонала и не обронила ни одного слова о том, что тяжело. Она только еле слышно просила пить, облизывая пересохшие, совсем бесцветные губы.

Лекарства, которые мы привезли с собой, давно кончились, а все настои из трав, которые готовила бабушка, Карлыгайн уже не могла пить.

И бабушка сказала, что бедной Карлыгайн совсем стало плохо. Теперь наша старенькая керосиновая лампа, увернутая до отказа, чтобы фитиль горел самую

малость, коптила на краю печки до самого рассвета. В углу другой комнаты, куда не доходил свет от этого ночного светильника и стоял полумрак, я лежал на кровати под толстым бабушкиным одеялом и, вытянув худую шею из-под него, рассматривал тени, которые разбегались от маленького дрожащего пламени лампы и оживали на противоположной стене, часть которой была у меня перед глазами как экран кинопередвижки, иногда появляющейся в ауле. В этой пляшущей тени, которая мне напоминала что-то, и это «что-то» я никак не мог узнать, было что-то тревожное. И я засыпал с предчувствием какой-то беды.

Однажды я долго не мог уснуть, потому что мулла Шамшуали почему-то не укладывался спать, а все читал и читал свою молитву, усевшись на свой жайнамаз в центре комнаты. Потом сложил руки на груди и замолчал. Он будто ждал чего-то долго-долго. Не ложился спать и не уходил домой, хотя время было позднее.

Старухи-соседки, неслышно открывая дверь, почему-то на цыпочках подходят к бабушке, сидящей у постели Карлыгайн, что-то шепчут ей на ухо, так же тихо уходят из дома, потом появляются вновь. Только раз донесся до меня еле различимый вопрос: «Как она?» Бабушка каким-то незнакомым мне голосом ответила: «Уснула, бедняжка. Отпустило вроде ее, вся надежда на господа бога теперь… Все в его власти…»

Потом старухи, о чем-то пошептавшись с бабушкой, перестали заходить. Мулла Шамшуали, так и не дождавшись чего-то, прикорнул тут же на полу, положив под голову подушку и подобрав под себя ноги в ичигах. Он не снял их, будто не собирался спать, а прилег так, на несколько минут.

В доме все стихло. И я стал было засыпать, как под окном неожиданно гавкнул Актас, потом залился раздирающим душу воем. Мулла Шамшуали вздрогнул, поднял голову с подушки и недовольно произнес: «Чтоб на твою голову свалились все беды!» И снова усевшись на жайнамаз, принялся читать свой коран. Я никогда еще не видел и не слышал, чтобы коран читали глухой ночью. Мне почему-то стало не по себе, внутри все сжалось от страха.

Замолкший на некоторое время Актас, завыл еще печальней и громче. Перемешанный с завыванием метели, которая разыгралась еще с вечера, его вой напоминал рыдания какого-то существа, беспомощного, как ребенок, и страшного, как сама нечистая сила.

Мне стало страшно: я никогда не слышал такого собачьего воя, похожего на стоны и плач. Ведь всегда, когда начинала лаять чья-то собака, ее лай тут же перехватывали соседские собаки. Сейчас они не могли не слышать завывания Актаса, но ни одна из них не подала своего голоса. И этот одинокий собачий плач леденил все мое тело.

Мулла Шамшуали, перестав читать коран, недовольно слушая завывания Актаса, потом сказал:

— Чтоб ему челюсть свело! Это он не к добру. — Помолчал, потом велел бабушке:- Прогони ты его со двора да посмотри, как морду он держит, когда воет. К. небу или в землю.- И опять принялся за свой коран.

Едва бабушка очутилась за порогом, Актас, виновато тявкнув, замолк. И я не знал: то ли жалеть его за то, что он получил от бабушки сейчас палкой, то ли сердиться за эту ночную выходку. И слова муллы: «На небо воет или на землю» долго не давали мне покоя. Что бы это могло означать? Разве не все равно, как воет собака? И тут я вдруг вспомнил, что как-то раз, уже давно, Актас, оказывается, выл. Но совсем не страшно, и бабушка сказала тогда, что это Актас желает нам счастья.

Мне очень хотелось разгадать эту тайну. У кого только спросить? Вот если бы рядом лежала бабушка, как это было всегда, когда Карлыгайн еще не болела, я толкнул бы бабушку потихоньку в бок и спросил. А как теперь ее потревожишь, если она все время у кровати Карлыгайн?

И тут припомнились мне детские годы. Тогда на все мои вопросы отвечала бабушка, когда мы с ней укладывались спать в одну постель. Когда расспросы ей надоедали, она останавливала меня: «Хватит на сегодня! Завтра будет день, а теперь спи!» Укрывала меня потеплей своим толстым, тяжелым одеялом и тут же засыпала сама.

Услышав обычное похрапывание бабушки, я потихоньку выскальзывал из-под одеяла и, стараясь не шлепать босыми ногами, перебегал в постель, где спали отец с матерью, и задавал им вопросы, на которые не успела ответить бабушка. Только от них разве дождешься таких ответов! Да они мне и не очень были нужны: все равно завтра спрошу у бабушки. Просто какая-то непонятная сила влекла меня к отцу и Карлыгайн! Ноги сами несли меня в их постель. «Иди к нам,- говорили они, укладывая меня между собой, только недолго, а то бабушка проснется и будет сердиться». Иногда я тут же засыпал под их ласки и приглушенный разговор. Отец спящего переносил меня в постель к бабушке.

Вспоминая об этом, я не заметил, как заснул.

Я испуганно проснулся, когда совсем рассвело. Дом был наполнен шумом, громкими рыданиями. Бабушка, закрыв лицо руками, причитала. Сквозь ее рыдания нельзя было разобрать слов, а может, я их просто не понимал. Я соскочил с постели и высунулся в комнату, наполненную соседями. Кровать Карлыгайн была отгорожена от всех белой занавеской. У меня защемило сердце, и слезы брызнули сами собой. Я кинулся к бабушке. Упал перед ней на колени, обхватил ее руками и зарыдал во весь голос.

— Душа-а-а моя,- раскачиваясь из стороны в сторону,- убивалась бабушка,- как дочь родная ты мне была! В такие-то годы молодые уходишь от нас! Двух сироток на меня, старую оставила! Как бедным им на свете жить? И Идрис уж теперь не воротится!..

Жеребеночек мой,- задыхалась от рыданий бабушка,- да неужели и правда, уходишь от нас, а сама холодной землей укроешься?! О, солнышко мое, о, бедняжка моя! Да сколько же терпеть мне еще горя? О, господи, да за что же ты караешь меня так?!

Все соседи, переполнившие наш дом, рыдают на разные голоса, только мулла Шамшуали время от времени успокаивает их:

— Перестаньте рыдать, почтенные! Слезами теперь не поможешь, не поднимешь Карлыгайн на ноги! Смерть не разбирает: молодой или старый. На все — воля божья! Богу тоже нужны хорошие люди! А уж что каждому из нас суждено — только богу одному видно! Смиритесь, люди!

В тот же вечер Карлыгайн отнесли на кладбище и засыпали холодной землей. Бедная, дорогая мамочка навсегда покинула нас…

Всю ее одежду, по нашему степному обычаю, разобрали женщины, которые омывали ее. Этого мне не жалко, а вот то, что досталось мулле, до сих пор стоит перед глазами. Это длинное белоснежное полотенце, которое вышивала сама Карлыгайн, дожидаясь отца с фронта. На одном конце был вышит танк с красной звездой, из дула его пушки вылетало красное пламя. Это он бил фашистских гадов! На другом конце полотенца колыхалось золотое море пшеницы, а по нему плыл комбайн. И небо над ним — чистое, голубое! Так и вспоминались дни до войны, когда отец и все мужчины аула весело работали на полях.

Вышивала Карлыгайн долго, по вечерам, у тусклой керосиновой лампы, когда случалась у нее свободная минута. А когда закончила наконец, повесила его на большое старое зеркало в центре комнаты, чтобы сразу видно был тем, кто заходит в наш дом. Через несколько дней она сняла его, аккуратно сложила и спрятала на самое дно старого, обитого железом сундука.

— Зачем ты убрала?- хотела было отговорить ее бабушка,- Пусть бы люди посмотрели, какая у меня сноха мастерица, Весь дом украшало, пока висело!

— Вот Идрис воротится,- слегка улыбнувшись глазами, ответила Карлыгайн,- я достану его на той, Все руки вытирать об него будут — увидят тогда,- И на ее лице появился румянец, задумчивость сошла с ее лица, И она снова была такой радостной, когда рядом был отец, И мне на миг показалось, что он и правду вернулся домой! Вот сейчас распахнется дверь, и он заулыбается нам с порога!,,

— И вот сегодня, когда бабушка начала вынимать из сундука вещи Карлыгайн и раздавать их соседям, мулла сразу заприметил это полотенце и приказал бабушке:

— Это отложи — ноги покойнице перевяжем,

Бабушка не противилась, ей сейчас было не до того, Заплаканная, пришибленная горем, она была со всем согласна, И полотенце, которое мама вышивала для отца, досталось ему, потому что всегда полотенце, которым перевязывают ноги покойника, когда несут его на кладбище, отдается мулле,

Усаживаясь за стол, мулла быстро помолился и сказал:

— Магомет учил: еду поминок нужно есть как еду праздника!

После этих слов старики набросились на еду как вороны и от нашего черного барана не осталось ни единого кусочка,

Расправившись с угощением, старики немного поговорили о Карлыгайн, потом принялись за шариат, Больше всех разглагольствовал Шамшуали, нет-нет — да и бросал упрек в сторону бабушки, которая сейчас, казалось, ничего не видела и ничего не слышала,

— Зря тогда увезли Карлыгайн в больницу! Не видел я еще на своем веку, чтобы этими пилюлями человека на ноги ставили.

И передо мной вдруг выплыл образ того самого врача из районной больницы, Уманского, о котором мы столько наслышались страшных вещей. И я в душе согласился с муллой: врачи нарочно толкают людей в лапы смерти!

И тут вдруг заговорила бабушка:

— А я, старая дура! Как же я не послушалась Шамшуали, когда мою бедную ласточку, радость мою ненаглядную, этот Ырыскельды повез в больницу! Нечистая сила лишила меня рассудка! Вот и погибла девочка моя… Прости меня грешную!

Мулла, услышав такие слова, которые были произнесены при всех аксакалах аула, расплылся в довольной улыбке: он чувствовал себя победителем.

Это мне почему-то не нравилось.

***

Вскоре после возвращения Ырыскельды с фронта, его избрали заместителем нашего бессменного Садыка, председателя колхоза. Ырыскельды, как вчерашний солдат, сразу взялся за дисциплину. Он спал мало. Вставал ни свет ни заря и будоражил весь аул. Нас, мальчишек, и молодух он собирал у колхозной конторы, выстраивал в шеренгу и подавал команду:

— Ра-а-вня-я-я-йсь! Смирно!

Девчата и молодые солдатки покатывались со смеху, отпускали шуточки в его адрес, но новый заместитель, даже не улыбнувшись, говорил:

— Завтра и вы пойдете с оружием в руках защищать свой народ! Значит, надо сегодня готовиться к этому.- Он проходил вдоль шеренги подтянутый, бравый, поворачивал нас направо и по команде: «Бегом! Марш!» первым устремлялся вперед. Он заставлял нас два-три раза обежать вокруг аула. Последним бежал Кайкен: ему Ырыскельды поручил присматривать за отстающими и не давать никому идти шагом.

На следующий же день, как Ырыскельды избрали заместителем председателя, Кайкен стал его первым помощником, хотя никто его не назначал на эту должность. Он выполнял все, что бы ни сказал Ырыскельды.

— Вот, смотрите на него!- говорил Ырыскельды, показывая на Кайкена,- таким должен быть солдат!

Молодые колхозницы, у которых мужья были на фронте, увидев, что новый заместитель и не собирается шутить, а делает это серьезно, запротестовали:

— За нас мужья проливают свою кровь на фронте! А с нас толку мало: вовсе мы не вояки!

— Вот как?!- свирепел Ырыскельды.- А на Украине, в Белоруссии, не слыхали разве? Мальчишки, девчата воюют! В партизанских отрядах сколько их? Не сосчитать! А сколько санитарок на фронте? Совсем девчонки, а каких жигитов спасают! Вы думаете, что? Просто так эти слова: «Все для фронта, все для победы»?

Да, трудно было что-то возразить Ырыскельды, и мы все умолкали.

Но как бы там ни было, а жизнь берет свое, и на третий или четвертый день наши утренние построения и пробежки прекратились. Но только над Ырыскельды никто даже и не думал смеяться. Теперь ни один человек не опаздывал на работу, которая начиналась и заканчивалась в точно назначенное время.

Конечно, тем, кто привык под всякими предлогами спать чуть ли не до обеда и бросать работу, когда ему вздумается, такой строгий распорядок пришелся не по душе, и они между собой осуждали вчерашнего фронтовика:

— Конечно,- рассуждали они,- откуда Ырыскельды знать, как командовать людьми, руководить ими! У него и в роду-то никого, кроме пастухов, не было. Вот и вытворяет он, что взбредет в голову!

— Это всегда так! Не зря говорят в народе: «Заставь дурака молиться — он и голову расшибет!»

— Если б только себе? А то ведь другим от него покоя нет! Но большинство все же было на его стороне:

— Разве мало он на фронте хлебнул? Там не то, что здесь.

— Пули не свистят…

— Да и крыша над головой. А там люди и летом, и зимой на земле, в окопах спят!

— И как только все это переносят? Силы откуда берутся?

— Да-а, после всех ужасов, что на фронте он повидал, наша жизнь ему кажется раем… А уж какой рай, если ребятишки да мы, старики, до упаду работаем…

— И все же, фронт — не здесь, а там!

— Это верно… Горяч он больно…

— Молод, вот и горяч. Зато повидал много, не то что наш Садык. Учился.