Дом в степи — Сакен Жунусов

Все эти пересуды, ходившие по аулу, Ырыскельды не расстраивали и не портили его авторитет. А вот Садыку, который и писать-то кое-как умел, это все не нравилось: он побаивался, что его заместитель не будет его слушаться и начнет все делать по-своему. И он уже не раз среди колхозников отпускал в его адрес упреки, обвинял в том, что его заместитель не умеет работать с людьми. Конечно, делал он это, когда Ырыскельды рядом не было. Уж слишком тот горяч и от сказанного не отступится. И Садык копил в себе эту злобу, а однажды все-таки сорвался. И причиной тому был все тот же мулла Шамшуали.

Был тихий летний вечер, когда все уже пришли с работы и хлопотали у своих очагов, занимались по хозяйству. Вдруг от дома Шамшуали донеслись шум, крики. Чьи это голоса, разобрать было трудно. Ясно одно: там что-то случилось. Какой-то скандал.

Я вместе с другими побежал на крики. У сарая муллы уже столпился любопытный народ: женщины, мальчишки, подходили неспеша и старики. Спор разгорелся вокруг телеги, запряженной двумя волами, на

которых Шамшуали привезли свежего сена, половину сгрузили, а теперь Кайкен и еще один паренек укладывали сброшенное сено обратно, на воз. Так приказал Ырыскельды. Когда я прибежал к дому муллы, жена председателя Капиза визжала, что было сил:

— В этом колхозе ты председатель или Садык? Хочешь по-своему все делать! За его спиной кукиш показываешь? Не выйдет у тебя! Мы молчим, глядя на все твои безобразия, а ты и нос задрал? Нет, смирный верблюд только для шерсти хорош, а я молчать да терпеть тебя не буду! Слишком быстро заелся.

— Прекратите, Капиза! Не встревайте — это не семейное, не домашнее дело, а колхозное,- попытался успокоить ее Ырыскельды и отойти от нее в сторону. Но Капиза преградила ему путь и пуще прежнего напустилась:

— А! А-а-а! Колхозное, говоришь? Так кто первым за него отвечает: ты или Садык? А эти старики — они что, не колхозники? Их что, в степи подобрали? Бездомные цыгане они, что ли?- И она заплакала:- Ты это специально устроил, чтобы авторитет Садыка уронить!

Ырыскельды побледнел, но больше не произнес ни одного слова, он только сурово уставился на Капизу. Не выдержав этого взгляда, Капиза засеменила к колхозной конторе, выкрикивая на ходу:

— Сейчас я найду на тебя управу! Ты сам сгрузишь все это сено на моем дворе!

Шамшуали, молча наблюдавший эту сцену, не сказал Ырыскельды ни слова, только глянул на него словно злобный пес и вошел в свой дом.

Кайкен, взобравшись на воз и утрамбовывая сено, весело подмигнул нам:

— Давно бы так!

Женщины, подталкивая друг друга локтями, принялись шептаться:

— Правильно.

— А то обнаглели совсем!

— Что он, лучше других?

— Ну и что, что тесть председателя?

— Ну и работал бы как все!

— Тоже мне колхозник!

— Ни одного трудодня не заработал!

— А сено ему давай!

А дело было вот в чем. Сенокос уже закончился, колхозники перевезли все сено на базу для общественного скота, часть сдали государству, что было положено, а оставшееся распределили между собой. Доли Шамшуали там не было, потому что он все лето пальцем не пошевелил на колхозной работе, но мулла со своей старухой и Капизой нагрузили в поле целый воз и вот сегодня привезли домой.

Эта наглость Шамшуали взбесила Ырыскельды, которому кто-то сказал, что мулла привез себе сено. Бригадир Шалтек, оказавшийся в это время рядом с Ырыскельды, стал уговаривать его:

— Неудобно как-то перед Садыком будет. Тебе ли с ним ссориться? Подумаешь, обеднеет что ли колхоз из-за одного воза? Не трожь ты старика…

— Ты ли это, Шалтек?- посмотрел на него удивленно Ырыскельды.- Смелости не хватает приструнить тех, кто привык лежа на боку есть? Да еще чужое! Ты между мной и председателем не вставай!

Кайкен не успел развернуть телегу с нагруженным сеном, чтобы выехать на дорогу, как из конторы прибежал посыльный мальчишка от председателя:

— Председатель сказал, чтобы вы сейчас же шли к нему. Одна нога здесь — другая там! Так и сказал. Он сильно сердится.

Кайкен вопросительно посмотрел на Ырыскельды: Мол, что делать?

— Гони! Сам дам ответ,- ответил тот и уверенно пошел в контору.

«Что же теперь будет?»- сгорая от любопытства, думали мы.

Женщины, постеснявшиеся идти за Ырыскельды, шепотом приказали: «Послушайте, что скажет председатель». И мы направились за Ырыскельды.

Только он переступил порог конторы, как мы тут же сгрудились в дверях, не решаясь войти в помещение. Председатель сидел мрачный, насупив густые мохнатые брови. Увидев Ырыскельды, он вскочил и заорал:

— Это что за самоуправство?! Терпел я тебя, терпел… Лопнуло мое терпение! Ты думаешь — я не знаю, под кого ты яму роешь? Не тестя ты моего позоришь, а меня, председателя! Ишь ты, выискался какой прыткий! Без тебя мы столько лет обходились и еще обойдемся! Пусть народ решает, кто им будет руководить: или ты или я! А меня люди знают — не первый год о них пекусь!

Мы думали, что Ырыскелъды, такой горячий и смелый, сейчас схватится с ним, и что тут тогда будет? Но Ырыскельды, насмешливо посмотрев на Капизу, которая, перебивая мужа, все шумела и грозила ему, очень спокойно обратился к Садыку:

— Саке, кто будет из нас руководить, не нам решать. Собранию. Но ни у вас, ни у меня нет никакого права, чтобы разбазаривать колхозное добро. Так ведь?

— Кто разбазаривает! Мой тесть чье берет сено? Мое! Он берет то, что принадлежит мне лично! А потом ты забываешь, эти старики тоже члены сельхозартели, они всю жизнь — колхозники. Когда ты пешком под стол ходил, они уже трудодни зарабатывали, колхоз вместе со всеми на ноги поднимали! Ты это забыл?!

— Нет. Если Шамшуали колхозник, так пусть он и помогает колхозу, а не разъезжает со своим кораном по аулам, когда колхозники в поле работают.

— У нас свобода религии!

— Я не слышал о такой свободе, которая обирает и без того бедных людей, на которых свалила война непосильную работу. Ведь это старики, женщины, дети!

— Как ты со мной разговариваешь?!- окончательно сорвался Садык.

— Да он обнаглел совсем!- повскакивали с мест и Капиза и ее муж.

— Обнаглел — не обнаглел, а дармоедам я спуску не дам!- Ырыскельды повернулся и заспешил из конторы.

С тех пор между Садыком и Ырыскельды пролегла черная бездонная пропасть, хотя работать им приходилось по-прежнему вместе.

Садык накопил такую злобу, что, казалось, она вот- вот разнесет его самого на мелкие кусочки. Капиза при каждом удобном случае поносила Ырыскельды, как могла.

На исходе второго месяца объявили колхозное собрание. Только мы уселись с бабушкой и Карлыгаш за круглым столом, зажгли керосиновую лампу и подвинули к себе тарелки с молочной лапшой — прибежал запыхавшийся Кайкен и уже с порога затараторил:

— Собирайся быстрей! Председатель велел всем на собрании быть. Из района уполномоченный приехал. Важный какой-то вопрос!

Кайкен всегда в нашем доме появлялся неожиданно и шумно. Бабушка недолюбливала его и на этот раз, может, потому, что он прервал наш ужин, не выдержала, вскипела:

— Чего орешь? Что там случилось еще? Но услышав про важный вопрос, сразу растрялась и сникла.

В войну люди очень часто получали плохие известия, поэтому боялись любого письма, любой казенной бумажки: мало ли что может оказаться там! Откуда ждать радости, если кругом такое горе?

— Важный вопрос, говоришь?- почти испуганно переспросила Кайкена бабушка.- Что еще случилось? Не зря, видно, сердце стучало ночью, словно копыта коня. Болтай, а ну — поднимайся, потом доешь.

— Да, да, тебя обязательно нужно там быть,- не стоит на месте Кайкен.

Бабушке почему-то вдруг показалось подозрительным это — «обязательно», и она снова усадила меня за стол и погнала Кайкена из дома:

— Сам иди, а Болтай не пойдет! Что, без него собрание не состоится?

Кайкен знал бабушкин характер, поэтому не стал возражать, а пошел ко мне и зашептал на ухо: «Сам Ырыскельды велел тебе обязательно быть! Понял?»

— Ты это куда его сманиваешь? Небось — опять на свои дурацкие игры? Убирайся отсюда, да поскорей, если не хочешь, чтоб я тебя вздула! Не видишь, что он болен?

Разве полезет в рот еда после того, что сообщил Кайкен, тут же умчавшийся от бабушкиных угроз?

— Как работать в колхозе, так надо чуть свет вставать,- начал я рассуждать вслух,- Ты — член колхоза, говорят, а как на собрание — сиди дома! Стыдно как-то даже: я и не член колхоза,

— Э! Да по мне ты там хоть ночуй! Разве я виновата, что боюсь за тебя: еще пуще прежнего застудишь свои глаза на ветру, Что я тогда с тобой делать буду? Горе ты мое,- и она прижала меня к себе, провела рукой по голове,- Иди уж,

И я торопливо засобирался в клуб, хотя глаза мои последние дни болели, как никогда раньше: я даже не мог взглянуть на горящую лампу. Слезы тут же застилали глаза, веки невыносимо жгло, Но я не мог сегодня остаться дома, раз за мной послал сам Ырыскельды,

Колхозный клуб построили еще до войны, Это был саманный домик с деревянной крышей, но внутри уютный, всегда празднично украшенный плакатами, лозунгами, репродукциями картин, Когда собиралась вся молодежь, которая теперь на фронте, здесь стояло такое веселье, что уходить не хотелось, Теперь это — пустой неуютный сарай со старыми изломанными стульями, Да к тому же всегда холодный, с самых первых осенних дней, А зимой — тут только волков морозить, как говорит моя бабушка. Даже сейчас, когда еще и не наступили холода, все собравшиеся сидят тепло одетыми, а старики — так те пришли в малахаях.

Длинный стол покрыт старым выцветшим красным материалом. Он весь в чернильных пятнах. Зато десятилинейная керосиновая лампа ослепительно блестит своими чистыми, специально начищенными для такого случая стеклами. Колхозники: старики, женщины, такие же мальчишки и девчонки, как я, и чуть постарше расселись все по местам и тихо, сдержанно говорят, и только малыши, которых привели с собой матери, бегают, шумят, издают пронзительные возгласы, не обращая на взрослых внимания.

Собрание открыл Ырыскельды. Всех удивило, что на собрании не было самого председателя, но никто не решился спросить у Ырыскельды, где же Садык, потому что в президиуме сидел уполномоченный из района. Тот самый, у которого был стеклянный глаз.

— Аксакалы,- сказал Ырыскельды, поправляя привычным движением гимнастерку у пояса,- снимите свои головные уборы. Надо уважать собрание.

Старики стянули свои меховые шапки, оставшись в маленьких головных уборах, похожих на тюбетейки.

— Я же предупреждал вас,- теперь он обращался к матерям,- не приводить малышей на собрание.

— Не с кем оставить,- послышалось с разных сторон.- Нам самим разве хочется их мучить, когда им спать давно пора?

— Ладно,- уступил Ырыскельды,- только чтоб тихо сидели!

Первым выступил уполномоченный из района. Он коротко рассказал о событиях на фронте и в тылу, а потом почему-то много говорил о борьбе нового со старым. И я не мог понять, куда же он клонит. Но когда он назвал фамилию муллы Шамшуали, мне стало ясно. Весь клуб зашумел, пришел в движение.

— Вот о нем, Караканове, и ставится сегодня вопрос на ваше обсуждение,- сказал он и предоставил слово Ырыскельды.

— Скажите,- обратился он ко всем,- есть ли в нашем ауле дом, который бы не посетило горе? В котором бы не было слез и страданий? Вам известно и положение всего советского народа. Разве мало у нас по всем городам и селам таких несчастных, как Гульжамал и Сапия, которые лишились своих супругов вскоре после свадьбы. А вон Амина и Кайныш! Двадцать лет прожили со своими жигитами, которые сложили свои головы там, в этом пекле. А теперь на руках этих женщин — куча малышей. Один другого меньше. А у кого не сожмется сердце от горя Кулзиры и Шарипы, получивших похоронки на своих сыновей?

При этих словах Ырыскельды женщины запричитали, заплакали. Подождав, когда утихнет общий стон, Ырыскельды продолжал:

— Большое бедствие обрушилось на наш народ. Трудно даже представить, как невыносимо тяжело на фронте, в городах и селах, захваченных фашистами. Вот мы сейчас мерзнем в этом клубе, кутаемся, а как же там, когда у людей даже крыши над головой нет! А ведь там — тоже женщины, старики, дети!

— У нас еще, слава богу,- раздается голос из зала,- в тепле сидим, бомбы на головы не сбрасывают.

— Что правда, то правда,- вступает в разговор другой старик,- там — фронт, здесь — тыл.

— Наши люди тоже не сидят, сложа руки,- переждав, когда утихнут старики, начинает Ырыскельды.- Посмотрите на наших почтенных аксакалов — Жусупа, Байбосына, Жаная. Им уже за семьдесят, а они работают наравне со всеми: от зари до зари! А наши мальчишки? Вот — Кайкен, Рахат, Болтай! Они пришли на собрание наравне со взрослыми, потому что эти дети, которым надо учиться, работают в колхозе. Они уже колхозники! Сами видите, люди, что ни малый, ни старый не жалеют своих сил. Только бы быстрей наступил долгожданный час победы! Но для этого нам нельзя расслабляться, падать духом.

Ырыскельды помолчал, опять разгладил гимнастерку под широким солдатским ремнем, насупил брови и словно приготовился к схватке. — К. сожалению, еще не все понимают это. Сегодня мы собрались с вами по делу муллы Караканова. Скрывать нечего! Я как вчерашний солдат не побоюсь посмотреть Шамшуали в глаза и сказать правду: ты враг!

В зале после этих слов зашумели, заволновались:

— Ну, зачем так круто берешь!- выкрикнул кто-то из родственников муллы.

— Правильно!- загудел, заглушая остальных, старик Жусуп.- Говори, Ырыскельды! И мы, подзадориваемые Кайкеном, дружно поддерживали его.

— Вспомните его до войны. Был тихим, мирным старичком, жил рядом со своими детьми и ни к кому не лез в дом со своим кораном. А почему? Боялся: народ кругом грамотный. Вот и сидел, выжидая, а сам колхозным добром пользовался — и ел, и пил, и скот держал за счет других, которые работали. Пользовался нашим правом: «Старикам у нас почет!» А вот когда в ауле остались старики темные да дети малые, он и выполз, как говорится, из темноты на свет. Где беда, где горе, где похороны, он уже тут со своим кораном.- Ырыскельды весь наклонился вперед, словно хотел дотянуться до муллы, и прямо глядя ему в глаза, не сказал, а выстрелил:- Это ты убил старика Туяка! У него был простой фурункул под мышкой — от этого не умирают, а ты лечил его медным купоросом, смешанным с какой-то дрянью!

В зале зашумели.

— На похоронах Карлыгайн ты клеветал на советских врачей, уверял всех, что это они своими лекарствами довели до могилы бедную женщину, мать двоих детей. Но тебе этого мало! Ты решил угробить и ее сына! Если сомневаетесь в моих словах, спросите самого Болтая.

Я вдруг вздрогнул от неожиданности и сильно смутился, потому что все вдруг стали смотреть на меня, как на незнакомого человека.

«Ужас!- подумал я.- А что если сейчас Ырыскельды скажет выйти на трибуну? О чем я буду говорить?»- И я начал соображать, готовиться к выступлению. Но Ырыскельды продолжал:

— Посмотрите, сколько у Шамшуали скота, собранного мошенническим путем! Я могу по пальцам пересчитать: три кобылы с жеребятами, четыре коровы и у каждой по теленку! Двадцать овец и коз. Откуда она? В колхозе ни одного дня не работал, да разве честным трудом заработаешь столько? Ответьте мне! Все вы с утра до темна надрываетесь, а есть у вас столько скота? Нет! Я предлагаю — исключить дармоеда Шамшуали из колхоза!

Предложение ошеломило собрание. Люди не помнили, чтобы кого-то исключали из колхоза, да к тому же Шамшуали — тесть председателя. Раздались неуверенные голоса: «Можно было бы и не исключать на старости лет…» «А где свобода для верующих?» Но тут поднялся наш Кайкен и принялся говорить с таким жаром, что удивились не только мы, но и взрослые. А он шпарил так, будто заранее выучил наизусть эту речь:

— Страшнее внешнего врага — внутренний. Он молча приходит, незаметно уничтожает! Разве не так поступает мулла? Он сам не работает в колхозе и других подбивает на это. И делает так, что не сразу и догадаешься! Разве это не вредительство?!

— Настоящий кровопийца будет из тебя, когда вырастешь!- не сдерживается родственница муллы, черная старуха Жамеш.

Но ее слова не смущают Кайкена:

— Я присоединяюсь к Ырыскельды — муллу надо выгнать из колхоза!

Почувствовав, что собрание принимает нежелательный для него оборот, Шамшуали попросил слова:

— Ырыскельды говорит, что я не выходил на работу. Дорогой мой, разве ты не знаешь, что долгое время я был между жизнью и смертью? Я столько пролежал в постели! А когда поднялся на ноги, чтобы поднять настроение себе, да и людей приободрить, ходил по соседям. Если Ырыскельды требует, чтобы я не высовывал нос из дому, могу и это его приказание выполнить. А теперь я хочу тоже сказать прямо в глаза: ты вымещаешь на мне злобу за Садыка. Вы с ним ссоритесь, а шишки все мне достаются! Хочешь его растерзать — делай это без меня!