Дом в степи — Сакен Жунусов

До войны, когда все мужчины аула были дома, этого невзрачного старикашку никто и не замечал. А вот за эти годы он стал авторитетным человеком на селе. Теперь его звали муллой, хотя раньше этого слова никто и не произносил, и он ходил по домам. Родился ли ребенок, умер ли старик — Шамшуали тут как тут. Шептал какие-то молитвы, распоряжался в чужом доме, как в своем, за столом сидел на самом почетном месте и не стеснялся уносить с собой последний кусок из этого дома.

А тут еще произошел случай, после которого авторитет этого старикашки стал еще больше. У нашего председателя Садыка умерла жена, и не прошло и трех

месяцев, как он женился на молодой солдатке Канизе, которая получила похоронку на мужа.

Каниза была средней дочерью Шамшуали. Теперь в ауле муллу за глаза звали «тесть председателя».

Тесть председателя появился на пороге нашего дома важным, потому что бабушка долго уговаривала его посмотреть меня, и сразу принялся стыдить бабушку:

— Ты и внука собралась отправлять в больницу? Мало тебе, что дочь твою загубили! На глазах чахнет, говорят, на старуху похожа.

Бабушка, не обращая на его упреки внимания, принялась рассказывать, как у меня на сенокосе заболел глаз, как она лечила его, а вот теперь — оба красные, слезятся и болят все сильней. Когда бабушка говорила, мулла даже не смотрел на нее. Он, закрыв глаза, беззвучно шевелил губами. Я догадался: это он читает молитву из корана. Потом открыл глаза и подозвал меня к себе.

— Бисмилла,- сказал он, больно вывернул мне веко и стал вытирать руки о свой выцветший старый пиджак: Байбише,- повернулся он в сторону бабушки,- вашему внуку с месяц придется лечиться у меня,- и почему-то перешел на шепот,- шайтан пристал к его глазу. Этот шайтан носился в обличье ветра по лугам и слава аллаху, что он только краешком задел спящего внука, а то его сейчас на этом свете не было бы!

От этих слов у меня душа упала в пятки, а бабушка чуть не плакала:

— Я и сама думала: случилось с мальчиком что-то неладное. Вот и вы говорите. Спасите его, избавьте его от этой беды, он же у меня единственный хранитель очага нашего дома теперь. От сына моего Идриса давно уже нет вестей, да и сноха совсем плохая стала…

— Если аллах благословит — изгоню я из него беду, но…- мулла уставился кривым глазом на бабушку,- только никому ни слова! Узнает кто, пусть даже из ближних,-

шайтан руку мою отведет. Тогда на себя пеняй, себя вини, что внук порченым останется. Поняла?

Бабушка согласно закивала.

Первое время мулла Шамшуали приходил к нам через день, а потом зачастил и совсем перестал ходить к себе домой. Бабушке совсем не нравился такой гость, а я лишился своего ежедневного пайка — маленького кусочка масла, которым бабушка кормила только нас с сестренкой. Теперь его съедал вечером этот противный старик, который заставил бабушку ежедневно совершать намаз. Опустится она на свою подстилку, вроде маленького коврика, специально предназначенного для молитвы, и что-то шепчет себе под нос. Совсем не похоже на то, как из корана читают. Я стал догадываться, что она молитвы не знает и как-то нарочно сказал, что верующие молятся громко, так что все слова разобрать можно. Бабушка недовольно ответила, что женщинам нельзя в голос читать. Может, и правда, подумал я.

А когда однажды во время своего намаза, который больше походил на отдых, она посмотрела в окно и громко закричала: «Это чья скотина там ходит? А ну, Болтай, гони ее прочь!»- я не выдержал и расхохотался: «Бабушка, ты так весь намаз испортишь!» Она, нисколько не смутившись, приказала мне:

— Прочь отсюда, сорванец! Я просто сижу, потому что устала.

После этого я и сказал мулле:

— А бабушка и слов для намаза не знает!

— Знает-не знает,- заступился за нее тот,- это не главное? Главное оказывать богу внимание!- И он рассказал, как в старину совершали молитву очень почтенные, богатые люди, имена которых сохранила история. Один из них, опускаясь на колени, произносил: «Голова белого барана, голова черного барана, я раб божий…» «Шапка моя, палка моя. Аминь!»- вместо слов из корана произносил другой.

Бабушка, слышавшая наш разговор, стала чаще молиться, но произносила слова так быстро, что ничего нельзя было разобрать.

Последнее время Шамшуали стал каким-то беспокойным и по вечерам, не отрываясь, читал коран. Это его нервозное состояние стало передаваться и нам с бабушкой, мы как будто ждали какой-то беды, словно она обязательно должна вот-вот постучаться в наш дом!

И вот когда в один из вечеров мулла неожиданно громко произнес свое «Апырай!», мы с бабушкой насторожились, и она с испугом в голосе произнесла:

— Что такое?

Мулла долго молчал с озабоченным видом, потом начал:

— Вчера среди ночи вышел я на улицу, снег метет, кругом белым-бело, хоть и луны не видно, а посреди двора сидит черная кошка и меня глазищами своими буравит. Пошел я на нее с молитвой, а она — ни с места. Жутко стало мне, я давай быстрей читать.

— Ну?- не утерпела бабушка.

— Победила ее молитва, не выдержала она и кинулась на крышу соседнего дома, уселась там на трубу и снова на меня уставилась…

— Что же это такое?- волновалась бабушка.

— Это он приходил — хозяин болезни! Меня приходил изучать! Кто, мол, из нас сильнее.

— Да поможет вам аллах!

Шамшуали насупил брови и опять долго молчал, словно разгадывал загадку, как ему победить нечистую силу. Потом резко поднял голову и произнес:

— Если и уйдет злой дух из вашего внука любимого, то только вместе с костями черного барана. Не страшат вас расходы?

— Да если бог смилостивится, я последнее из дома отдам.

— Тогда найдите черного-пречерного барана.

— Искать нечего!- решилась на все бабушка,- У нас у самих такой есть, Режьте и изгоняйте!

В нашем доме была одна коза и три барана, В тот же вечер мулла забил его, бросил две кости в огонь под казаном и напомнил, что пепел надо выбросить ночью в такое место, где никто не ходит, завернул все мясо в шкуру и унес с собой, Ни больной, ни его родные, оказывается, не должны даже притрагиваться к этому мясу!

На другой день Шамшуали уехал в соседний аул читать Коран над какой-то умершей старухой, Глаза мои вроде бы стали заживать, а потом разболелись с такой силой, что я не мог смотреть свет и целыми днями лежал на кровати, уткнувшись в подушку лицом, По аулу поползли слухи: «У сына Идриса нечистая сила глаза испортила»,

Шамшуали, опять появившийся в нашем доме, продолжал свое «лечение», Однажды к нам зашел Ырыскельды, и мулла, обычно такой важный, сразу сгорбился, сник, Улучив момент, украдкой подмигнул нам с бабушкой, мол, не выдавайте нашей тайны,

Ырыскельды рассказал об аульных новостях и начал расспрашивать о моей болезни, Тут наш Шамшуали еще больше съежился и засобирался куда-то по делам, но Ырыскельды преградил ему дорогу:

— Уважаемый Шаке, не уделите ли вы мне минуточку, Дело у меня к вам есть,

— О делах дома лучше говорить,- никак не мог надеть сапог от волнения Шамшуали,- зашел бы ко мне, ты уж прости нас, что все никак не собрались тебя в гости пригласить,- заискивающе улыбался старик,

— Стоит ли из-за этого переживать? Когда позовете, тогда и приду, Но разговор не о том, Вчера я посылал за вами из конторы мальчика, Он сказал, что вы болеете,,, Ну, а теперь вы, кажется, выздоровели, Зашли бы сегодня в контору,

— Дорогой мой, ты думаешь я здоров, оттого и бегаю? Посмотри на меня — в чем душа-то держится? Еле хожу: сам — вперед, а ноги сзади волочатся. А сюда заглянул узнать, нет ли вестей от Идриса, да о здоровье мальчонки справиться. Не чужие ведь люди мы — в одном ауле живем. А ты приходи, дорогой, завтра к нам домой, отведай долю свою. Я приглашаю! Не забудь, приходи.

— Нет, аксакал, сейчас не время мясо есть! Я поговорю с вами в конторе,- с холодным выражением на лице проводил взглядом старика Ырыскельды.

— Что он у вас делает?- спросил Ырыскельды, едва за стариком закрылась дверь.

И моя бабушка, не умеющая ничего скрывать или хитрить, рассказала ему правду.

— Из твоего дома началась болезнь Болтая. Сама лечила, как могла, да вот не справилась. Теперь Шамшуали лечит.

— Э-э, да это я и сам знал, хотел только удостовериться. Значит, врет старый, что сам болен.

— Ну, зачем тебе это надо?- начала выговаривать бабушка.

— Э-э, подожди, подожди! Как это зачем? Разве вы не знаете, что в колхозе людей не хватает. Дети работают, старики работают, а он, видите ли, дома отсиживается, по аулам разъезжает, своими молитвами у людей последнее отбирает.

— Ну, что ты на него напал? Один мулла на всю округу! Похоронить-то стариков кроме него некому как следует. А ты что забыл — он тесть председателя!

— Забыл бы, да не дают! Эта председательша все на меня науськивает: пусть отца не трогает! А чем он лучше других?

— Ну, если так, то вы сами разбирайтесь,- отмахнулась от него бабушка.- А мне лишь бы внука вылечить.

Ырыскельды, видя, что с ней спорить бесполезно, заговорил со мной:

— А ты не горюй! Вылечат тебя врачи. На фронте, знаешь, какие раны я видел! У нас без глаза один воевал — лучший стрелок в роте был. И глаз прищуривать не надо!- заулыбался Ырыскельды.- А потом, сейчас, это просто, новый глаз вставляют. Не отличишь от прежнего!

— Да как же это?- присела на скамейку от удивления бабушка.- Настоящий? Видит?

— Откуда же видеть-то? Из стекла делают.

— То-то! Из стекла. Это я знаю. У представителя, что к нам из района приехал, говорят, тоже стеклянный. Как уставится на тебя — будто в душу залезет.

— Видит, значит?- рассмеялся Ырыскельды и подмигнул мне.

— Нет уж,- возразила уверенно бабушка,- что дал бог человеку, того не заменить.

— А вот и нет!- совсем развеселился Ырыскельды.- Скоро настоящие вставлять будут.

— Прекрати! Думаешь не понимаю, что над старухой подтруниваешь. У кого их брать будут?

— А у собак!

— Фу, ты! И повернется же язык говорить такое!

— Ну, хватит,- перестав смеяться, поднялся Ырыскельды.- Болтая надо быстрее отправить в больницу. Врачи его быстро вылечат, и нечего вам водиться с этим Шамшуали. Ну, что он может, этот безграмотный старик? Только есть да пить за чужой счет.

Я долго не мог уснуть и думал о том, как это вставляют людям собачьи глаза. А что здорово было бы: вынули бы мой больной и вставили собачий. Я тогда бы в темноте мог видеть! Ведь собаки же видят! Вот тогда со мной никто бы из друзей не смог потягаться, когда мы играем в темноте в прятки. С таким глазом и лампа в доме не нужна: все бы легли спать, а я — читай себе, сколько хочешь. Да, здорово! Вот бы попасть к таким врачам.

***

Не прошло и двух месяцев, как я попал к врачам, но не к тем, о которых мечтал.

Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету. Из дома и выходить страшно, а тут еще все время ветер дует. Повернешься к нему лицом — задохнуться можно. И в один из таких-то дней нам с бабушкой пришлось ехать в райцентр. Наши знакомые передали нам, что здоровье у Карлыгайн все хуже и хуже, в больнице нестерпимый холод и надо бы ее увезти домой.

Бабушка, вспомнив слова Ырыскельды, решила прихватить и меня с собой, чтобы показать врачам. Оставили сестренку соседям и поехали. Кошевки не было, нам дали простые сани, незащищенные от ветра. Зато я научил бабушку, чтобы она выпросила нашего знаменитого быка Байгешолака. Бабушка так быстро вернулась с ним, славно она его не выпрашивала у председателя, а сама увела без спроса. Но в колхозной конторе состоялся разговор:

— Сын мой единственный на фронте,- сразу пошла в наступление бабушка, сноха единственная в больнице замерзает! Внука, мою единственную надежду, лечить надо!

— Мамаша, ну у кого сейчас руки и ноги целые? Во всем ауле не найдете таких. Ваше положение мы знаем, Карлыгайн мы бы и сами привезли, но — не получается все! Некому. Ну, а раз вы сами решились — мы вам дадим все, что попросите. Вот только, может, другого быка возьмете? Байгешолака совсем заездили, бедного, а?

— Нет!- наотрез отказалась бабушка.

— Ладно, забирайте! Только ради вас.

Байгешолак, и правда, очень похудел, он совсем не походил на того быстрохода, который нес нас на рассвете в тот памятный день в сенокосную бригаду, на полевой стан. Теперь он брел медленно, едва переставляя ноги. Подгонять его было бесполезно, да и холодно все время махать кнутом. Мы сидели, плотно прижавшись друг к другу, отвернувшись от ветра и закутавшись с головой.

В наших краях аулы расположены друг от друга на тридцать-сорок километров. Кругом безлюдная однообразная степь, покрытая глубоким снегом. А в такой мороз, кажется, вымерло все — ни одной живой души, даже птиц не слышно. Сани движутся по накатанной дороге, полозья скрипят и скрипят, будто уговаривают нас уснуть. Бабушка время от времени поднимает меня, и мы идем с ней за санями, чтобы согреться и не заснуть в санях. А то ведь и замерзнуть очень просто.

В пути мы один раз ночевали в ауле, около которого нас застали сумерки, и на другой день были в райцентре. Я еще никогда не был в райцентре, о котором столько слышал от старших. И когда бабушка сказала, что мы поедем с ней в больницу, я не знаю чему больше обрадовался: или тому, что увижу Карлыгайн, или тому, что побываю наконец в райцентре, который представлялся мне большим городом.

Как только начали подъезжать, я высунул голову из разорванного, старенького тулупа и во все глаза стал смотреть вокруг. Передо мной были такие же домишки, как и у нас в ауле, такие же пустынные улочки и по ним тоже ездили на лошадях и на быках. Может, это село перед райцентром?- подумал я и еще раз переспросил бабушку.

— Райцентр, райцентр,- думая о чем-то своем, ответила бабушка. И я разочарованно еще раз огляделся. Из-за поворота показалось несколько больших домов с тремя рядами окон, один над другим. Больница оказалась в самом конце улицы, по которой мы ехали. Наверное, это был самый большой дом, крытый железной крашеной крышей. Окна такие огромные, что я вначале даже не поверил: раза в три больше наших дверей! Только большинство из них заложены красным кирпичом. Значит, стекол нет, решил я. В те военные годы многого не было.

Дом наших знакомых, где мы должны были остановиться, был еще дальше, поэтому мы решили сразу заехать в больницу. Привязав вола у ограды, я вошел в больницу следом за бабушкой. Вид у нее был, надо сказать, пресмешной. Поверх нескольких чапанов она надела пальто на верблюжьей подкладке и подпоясалась веревкой. На голове теплая шаль, которую она перекрестила на груди и завязала узлом на спине. На ногах — огромные подшитые валенки. Сейчас о ней нельзя было сказать, что это стройная, еще не старая женщина.

В большом холодном зале сидело несколько казахов и русских, ожидая своей очереди к врачу. Бабушка, не обращая на них никакого внимания, направилась прямо к двери, возле которой они сидели.

— Мамаша, займите очередь!- сказал кто-то из ожидавших.

Но бабушка не отреагировала на замечание. Откуда ей было знать что такое «очередь». Даже я, которого она называла «дитем новой эпохи», никогда не слышал этого слова. Тогда из очередных кто-то сказал:

— Потом, после всех нас, зайдете!

— Какой «потом»!- и не думала отступать бабушка,- сноха у меня здесь, домой забрать приехали, с дороги только!- и даже не смахнув с одежды и валенок снег, распахнула скрипучую дверь и не вошла, а ввалилась в маленькую светлую комнату.

— Здравствуйте!- уставились на нас сидящие за столом люди в белых халатах.

Среди них не было ни одного казаха, и бабушка громким своим голосом, мешая казахские и русские слова, заговорила с ними:

— Я из колхоз «Жана жол», «Новый путь»- слыхали? Дорога очень плохой, здесь моя сноха, кызымка больной. Где она? Давай, домой увозить буду! Это ее парнишка, тоже больной, глаза смотреть надо!- и дальше бабушка быстро-быстро заговорила по-казахски.

— Сейчас, сейчас, казыр,- закивала головой одна из женщин и тут же вышла из комнаты.

В первый раз мне понравилось бабушкино упрямство! Я не подозревал, что она сможет вот так разговаривать с чужими людьми, с врачами. Теперь я знал, что она не будет, как многие в ауле, стесняться и робеть. С незнакомыми людьми говорит, будто с соседями или близкими. Да, быстро она с чужими сходится.

Женщина, сказавшая по-нашему «казыр», вернулась с молодой казашкой, тоже в белом халате. Бабушка опять заговорила первой:

— Здорова ли будешь, дорогая? Эти,- кивнула она в сторону сидящих, наверное, ничего не понимают. Скажи им. Ты большая начальница?

— Скажу, скажу. Я здесь медсестрой работаю, а это главврач больницы,- незаметно кивнула она на очкастую, с крупным носом, женщину.

Карлыгайн мы встретили в большом холодном зале, где сидела недовольная нами очередь. Я не сразу узнал ее: она была в незнакомом мне коричневом халате и шла к нам, еле передвигаясь.

— Здравствуйте,- чуть слышно заговорила она,- в ауле все живы-здоровы? Карлыгаш как?- превозмогая себя, говорила она. Видно, у нее не было сил даже говорить.

Я смотрел на нее и не узнавал прежней моей Карлыгайн: красивое ее лицо с ямочками на щеках осунулось, посерело. У глаз и на лбу появились морщинки. На тонких руках вздулись вены, и вся она стала меньше — будто худая девчонка-подросток.